– Как? – Питер приподнялся над землей на полметра и покачался, подобно маятнику. – Если Ная – или ты сама – отрезала самый нормальный и быстрый путь, придется по старинке. Ножками!
Алена выглянула из-за полуобвалившейся кирпичной кладки. Улица отдыхала под белым одеялом. Не было видно не только снегоуборочной техники – ни одной машины в принципе. Снежные хлопья танцевали в желтых лучах фонарей. Поземка заметала то, что можно было бы посчитать цепочкой человеческих следов.
– Нам далеко? – уныло спросила она.
– Да.
Питер не смотрел на нее, и голос его был бесцветным.
– Пошли.
День ото дня осень отбирала себе все больше и больше света, и вот Федор перестал различать очертания камней и расселин. Да еще этот нескончаемый дождь.
Он и сам уже готов был признать, что его труд не имеет смысла. Да, он осматривает все расщелины, достаточно широкие, чтобы в них мог провалиться человек. Обследует их стенки, дно, спускается в пещеры. Но ведь на острове Буяне ни у кого нет настоящего тела, а значит, Алена могла просочиться в любую щель. И точно так же – как верно говорит Ная – этой щели может больше не существовать.
Он не мог сидеть сложа руки и ждать, пока жена вернется. Он вовсе не был уверен, что время на острове можно как-то соотнести с временем в реальном мире, в мире живых, в Темноборе. Что если она пробудет там три дня, а тут пройдут годы или века? А может быть, наоборот?
Да, смерть ему не грозила, но вечность без семьи страшнее смерти.
Мысли возвращались к Нае. К женщине, назвавшейся Наей. Он вытащил ее из реки в один из первых дней без Алены. Ная то ли тонула, то ли плыла… ей, как почти любому человеку, обнаружившему себя на Буяне, оказалось нелегко вспомнить, кто она и какие обстоятельства предшествовали тому, что она оказалась в холодной воде. Пришлось привести ее домой, позволить ей надеть что-то из Алениных вещей. Он не умел управляться с потерянными душами и предложил ей ждать возвращения его жены. Она поняла это как приглашение поселиться вместе с ним.
Ну что ж. Он все равно почти не бывал дома, приходил и падал от усталости. Она не лезла с вопросами, старалась быть незаметной и удобно устроить быт.
Просто странно, что она задерживается тут, а других душ не видно.
Алена запомнила этот путь урывками. Время и так текло здесь как-то мимо нее, а уж из зимней дороги в памяти остались только бесконечность мерцающего снега, синие тени, желтые круги от фонарей. «Ночь, улица, фонарь, аптека». И на улице ни души. Поставить ногу на землю, переставить вторую вперед, потом подтянуть эту и переставить еще дальше. Унылый, безрадостный путь, и для каждого из тысяч шагов надо найти причину и повод. Питер шел перед ней – точнее, парил над снегом на небольшой высоте, как на магнитной подушке. Его явно раздражала ее медлительность.
Разговаривать не хотелось, но все же нужно было определиться.
– Ну вот придем мы к дедушке. И дальше что? Ты как себе это представляешь?
– Он тебя не узнает?
– Он меня в жизни никогда не видел. Если и видел, то крошкой в коляске. Да и то…
– Представишься, значит.
– Здрасте, я ваша тетя.
– Или тебе повезет и он примет тебя за твою бабушку. Ты похожа на бабушку?
Алена фыркнула.
– Нет. Я мелкое недоразумение, а бабушка была статной красавицей.
– Жаль. Ну может, глаза там или голос. Старику виднее. И скажешь, что ты его простила. Ему полегчает, он соберется наконец с силами – и фьють! А ты за ним. Поболтаете по пути, скоротаете время.
– «За ним» то есть прямо за ним Туда? Мне вроде Туда рановато.
– Ну вот поскольку тебе Туда рановато, ты и высадишься на свой островок.
Алена не любила врать. Еще она догадывалась, что бабушка вряд ли простила деда. Впрочем, бабушка давно уже Там, где никаким обидам места нет. Все дело в том, чтобы он сам себя сумел простить. А для такого благого выхода можно и солгать.
Ну или просто поговорить с ним. Наверное, он жутко одинок, если у него никого не осталось в этом мире. Даже дети ушли раньше него.
Алена никогда не задумывалась, правильно ли поступила бабушка, отлучив от себя мужа раз и навсегда после измены. В детстве она не знала о том, что произошло. В юности, со свойственным подростку максимализмом, рассудила, что другого решения и быть не могло. Но сейчас, когда она сама столкнулась с тем, что Федор, ее сверхнадежный и единственный Федор…
На этой мысли она сбилась с шага и чуть не ткнулась лицом в сугроб.
Если поверить Питеру, чувство вины до сих пор мучает деда. Почему бабушка так сурово оттолкнула его? Не смогла простить – или хотела сильно, очень сильно наказать?
Наказала, но не только его…
Думать о Федоре Алена сейчас не могла, но при мысли о дедушке на душе у нее было спокойно: она чувствовала, что примирить его с самим собой на последнем пороге не будет неправильно. Она даст ему прощение от лица всего рода, и дерево не лишится корней, не рухнет с душераздирающим треском в горный поток и не понесется по нему, теряя ветки, теряя память, теряя смысл…
