Эти строки были ей незнакомы, хотя и написаны родным бабушкиным почерком. И в этот раз бабушка не указала имя поэта, хотя обычно никогда не опускала эту важную информацию.
Кроме этого четверостишия, на странице ничего не было. Алена повертела листок в руках.
Дед повернулся в ее сторону. Тумбочка стояла за изголовьем, и ему было неудобно, но именно поэтому она знала, что не ошиблась: он действительно пытался посмотреть на нее. Услышал ее голос. Услышал эти странные слова.
– Вечность, – отозвался он глухим голосом.
– Дедушка! Ты меня слышишь?
Она уронила папку, подскочила к койке. Дед повернул к ней голову.
– Еще, – шепнул он.
Алена торопливо собрала рассыпавшиеся бумаги. Здесь были не только страницы, исписанные бабушкиным почерком. Еще много прозы на аккуратно разглаженных по сгибам тетрадных клетчатых листках.
Почерк незнакомый.
«Здравствуй, Тасечка, – прочитала она вслух. – Так давно мы с тобой не разговаривали. Ты никогда не отвечаешь мне. Читаешь ли мои письма или рвешь и сжигаешь прямо с конвертом?»
Дед прикрыл глаза ослабевшей рукой, исчерченной синими венами.
– Не рвет, – сказала Алена. – Не порвала. Они все здесь, дедушка. Бабушка хранила их. Их тут много. Они все здесь.
Из-под руки хлынули на подушку слезы.
– Она их хранила и… сочиняла в ответ стихи.
До этого Алена даже не догадывалась, что бабушка не просто ценит стихи, но и сама порой нанизывает слово к слову, строчку к строчке. Конечно, она же приучала внучку к высокой поэзии. Золотой век. Серебряный век. Наверное, она стеснялась, прятала свои опыты («уже ведь не девочка, не подросток»), но не могла отринуть то, чего просила душа.
И дедушкины письма… сколько писем он написал, сколько остались без ответа? Бабушка лелеяла свою гордость, но у самой не хватало сил отказаться и не читать, не перечитывать слова любви.
Еще один шанс, у всех должно быть право еще на один шанс, чтобы исправить свои ошибки, чтобы искупить свою вину. Мама нашла возможность дотянуться до дочери, отправив ей колыбельную. А бабушка сочиняла стихи, которые наконец дошли до адресата.
Дедушка протянул мокрую руку, и Алена взяла ее в свои ладони.
– Мне надо идти, – сказал он, но не губами.
– Наверное, да, – выдавила она.
– Мне страшно.
– Не бойся. Пойдем вместе.
– Вместе?
– Нам… по дороге.
– Ты ангел?
– Я твоя внучка.
– Аленушка.
– Аленушка.
– Ты умерла?
Алена покачала головой.
– Я не умерла, но я… живу там, по дороге. Я тебя провожу. Провожу. Вначале. И тебе не будет страшно.
– Там… есть что-нибудь?
– Я точно не знаю.
– Я встречусь с ней?
– Дедушка… я… точно не знаю. Но там не страшно.
– Ладно.
Он вздохнул, и всё.
Через мгновение они уже летели вверх, рука об руку, через переборки старинной больницы, ставшие не только прозрачными, но и воздушными, – к черному небу, полному звезд, к розовому востоку, где пыталось выбраться из-под пуховых туч красное зимнее солнце.
Как облака, мимо которых они мчались, мелькали у Алены в голове мысли: «Бабушкины стихи… мамина песня… все там осталось, жалко. А имя? Как они узнают его имя? Узнают ли? И Питер…»
Но они поднимались все выше и выше, и мысли-облака оставались в стороне.
Приземление оказалось не слишком комфортным, хотя, казалось бы, в роли Летучей Мыши Алена уже наловчилась летать. Впрочем, в прошлый раз она ведь прибыла на остров Буян на лодке.
Итак, из безвоздушной звездной выси девушка шмякнулась о скалу. Все там же, неподалеку от моря-океана. Хорошо еще, что она не находилась больше в физическом теле, а то переломала бы все кости. А так – охнула, встала и пошла.
Она не знала точно, куда идет.
Нет, конечно, знала – домой. Это ведь все еще ее дом? Ей нужно увидеть Федора, обсудить все, что произошло. Если он встретил свою судьбу, она не станет держать его на острове в заточении, как принцессу в башне. Она отправит его и Наю обратно, в мир живых, она умеет… Правда, Питер упоминал, что Ная не человек, хотя и была им когда-то. Привратница, что ли?
Кто она?
Алена остановилась. Прежде, когда она обреталась в городе детства, ее отвлекал постоянный шум – люди, машины, тени, мечущийся свет фонарей, мелькание снежных хлопьев, чужие страхи, свои страхи, чужие болезни, собственные слезы… Сейчас, в кристально чистом воздухе острова, у нее будто прояснилось в голове. Кто такая Ная? Зачем она сделала то, что сделала? Она же намеренно устранила соперницу – ее, Алену, которая и знать не знала о ее существовании, – чтобы занять ее место на острове, ее место рядом с Федором.
«Когда человек отказывается жить своей жизнью и занимать собственное место, желающие занять его всегда найдутся. И займут, и проживут, и не подавятся. Другой вопрос – зачем им это позволять, детка».
В Алениной душе всколыхнулся гнев.
