В таких же условиях еврейская школа продолжала свое существование по переходе части Польши к России.
Впервые в России правительство обратило внимание на образование евреев в начале XIX века при обсуждении вопроса об общей реформе еврейской жизни. В проектах этой реформы, представленных в то время правительству, была выражена мысль о необходимости – в целях поднятия культурно-нравственного уровня евреев – привлечь молодое еврейское поколение к общему образованию и обучить его русской грамоте.
Понятие о возрождении евреев различно толковалось в проектах. Поэт Державин, автор наиболее обширного труда по этому вопросу, поставил целью просвещения евреев главным образом уничтожение Талмуда, таившего будто в себе, по ходячему представлению, источник вражды евреев к христианам. Существовало разногласие и по вопросу о путях к намеченной цели: реформаторы-христиане склонялись в пользу общих школ; в проекте же, принадлежащем перу еврея, отмечалось, что евреи не заботятся о воспитании подрастающего поколения, что они не будут посылать детей в христианские школы как из религиозных опасений, так и потому, что дети не знают русской речи, и поэтому рекомендовалось принудительное учреждение самим еврейским обществом еврейских школ с преподаванием русского и иных языков.
Но при всем этом различии мысль о необходимости привлечь евреев к общей культуре с одинаковой настойчивостью выдвигалась всеми проектами, и правительство пошло навстречу общему желанию. «Все дети евреев, – гласило положение 1804 года, – могут быть принимаемы и обучаемы, без всякого различия от других детей, во всех российских училищах, гимназиях и университетах».
Общие условия тогдашней еврейской жизни были таковы, что идея о «европейском» просвещении не только не могла проникнуть в еврейскую массу, но и встретить сочувствие со стороны более видных еврейских представителей. Еврейская общественная жизнь носила веками сложившийся религиозно-национальный характер; сохранению его в значительной мере способствовало гражданское бесправие, которое препятствовало сближению еврейского общества с христианским, благодаря чему всё нееврейское представлялось еврейскому населению чем-то чуждым, не совпадавшим с его собственным жизненным укладом. Поэтому наряду с причинами, таившимися в глубине общественно-религиозного быта, сами правовые ограничения побуждали еврейскую массу опасаться сближения с христианами, ревниво охранять даже внешние условия своей замкнутой жизни, видеть в просветительных мероприятиях правительства начало какого-то зла, направленного против религиозных национальных устоев еврейской жизни.
К тому же просвещение, ожидавшее евреев в общей школе, само по себе не являлось реальной ценностью. Знание русской или польской грамоты и вообще европейское образование могли интересовать евреев лишь постольку, поскольку это новое образование имело для них значение в тяжелой борьбе за существование. Живя же сплоченной массой, в черте оседлости, евреи обходились в повседневном быту еврейской грамотой и теми знаниями, которые они приобретали в еврейских школах и путем домашнего образования.
При таких условиях осуществление просветительного мероприятия, нашедшего свое выражение в положении 1804 года, зависело не только от разрешения принимать еврейских детей в общие школы, но также и от устранения тех причин, коренившихся в правовом быту евреев, которые заставляли евреев опасливо относиться к новшеству и устраняли пред евреями необходимость примкнуть к общему просвещению.
Успокоив еврейское общество постановлением, чтобы никто из еврейских детей не был в школах «ни под каким видом отвлекаем от своей религии ни принуждаем учиться тому, что ей противно и даже несогласно с нею быть может», положение 1804 года даже пообещало, что евреи, «кои способностями своими достигнуть в университетах известных степеней отличия в медицине, хирургии, физике, математике и других знаниях, будут в оных признаваемы и производимы в университетские степени наравне с прочими российскими подданными». Но всё это было ничтожно в сравнении с тем препятствием, которое воздвигалось пред евреями на пути в общую школу, с одной стороны – бесправием и общественным унижением, с другой стороны – исторически сложившимся религиозно-национальным укладом еврейской жизни.
Евреи не могли пойти в казенные учебные заведения, в которых всё им было чуждо: и люди, и язык; в которых всё их пугало: и общее отношение правительства к евреям, и наука, толкавшая человека, по общему в то время мнению еврейского населения, к безверию и измене своему народу. Они не воспользовались открывшимся пред ними доступом в правительственные школы.
