Положение 1835 года ввело внутреннюю еврейскую жизнь в границы, так сказать, определенных параграфов, урегулировало законодательным актом некоторые ее стороны (например, в вопросе об устройстве и хозяйстве синагог), но не внесло в нее изменений с целью разрушить устои культурно-общественного и религиозного быта. С одной стороны, прежняя роль кагалов как органов административно-финансового самоуправления была подтверждена новым законом: они должны были «наблюдать под строгою ответственностью, чтобы предписания начальства, собственно к сословию местных жителей из евреев принадлежащие, были исполняемы в точности», чтобы подати и сборы исправно вносились еврейским населением; кагалам же было предоставлено ведение общинного хозяйства. С другой стороны, положение 1835 года ничего не предприняло с целью принудительного воздействия на образование еврейского юношества и на религиозные верования евреев вообще.
Но вместе с тем в полицейских и фискальных интересах положение 1835 года внесло в еврейскую жизнь одно такое новшество, которое, быть может, вопреки ожиданиям самого правительства, проникнув в самую глубь еврейского быта, нанесло чрезвычайно жестокий удар еврейскому религиозному чувству. Это новшество обрушилось на раввинов. По положению 1804 года, согласно веками сложившемуся облику раввина, этого народного духовного пастыря, «должность раввина есть надзирать за обрядами веры и судить все споры, относящиеся до религии». Но положение 1835 года совершенно исказило этот облик и превратило раввина в правительственного агента. Он, конечно, остался по новому положению «блюстителем и толкователем еврейского закона», хотя уже избрание его было обставлено новой формальностью – утверждение губернской властью и присяга, – но главное это то, что его пастырской деятельности был придан совершенно новый характер: он должен был «направлять евреев к повиновению гражданским властям и сохранению общественного порядка и спокойствия».
Далее закон навязал раввину новые функции, предписав ему «совершать исключительно по всему его ведомству обряды обрезания и наречения имен младенцам, бракосочетания, расторжения браков и погребения и вести также по всему его ведомству метрические книги и представлять их, куда следует, по правилам, означенным в законах о состояниях».
Издавая этот закон, правительство, между прочим, или не знало, или не хотело считаться с тем обстоятельством, что присваивание раввину исключительного права совершать религиозные обряды противоречило принципу иудаизма, предоставляющему это право каждому сведущему лицу.
Совершенно иной характер и задачу, нежели положение 1835 года, а в связи с этим и иное значение в исторической жизни евреев в России, имело так называемое положение 1844 года, изданное в виде нескольких отдельных законоположений. Это было детище николаевской эпохи.
Вообще в царствование Николая I количественно возросли законы, долженствовавшие непосредственно – в сущности, физически – воздействовать на отдельные группы евреев в смысле немедленного перехода в христианство, а также законы, имевшие целью охранить христиан от религиозного воздействия со стороны евреев. Но помимо этих частных законов, мысль об обращении евреев в лоно православия и о пресечении евреям возможности влиять в религиозном отношении на христиан должна была, по воле Николая I, получить столь широкое и твердое осуществление, чтобы ею охватить уже не отдельные группы, а всё еврейское население, и чтобы результаты такого рода действий сказались немедленно.
Таково, несомненно, было желание государя: насколько откровенность позволяла, он соответственным образом влиял на свое правительство. Но его затаенное стремление не могло быть полностью осуществлено. Как ни странно, власть деспотического царя в этом вопросе встречала если и не физическое, то трудно конкретизируемое нравственное противодействие со стороны исполнителей его воли. В результате вопрос об обращении евреев в христианство и об ограждении христиан от совращения в еврейскую религию, выразившийся в царствование Александра 1 в двух-трех законодательных эпизодах, был при Николае I значительно обострен, но всё же не доведен до того крайнего предела, которого жаждал государь: не был объявлен открытый поход против евреев, но была предпринята широкая планомерная борьба с еврейским лжеучением, с фанатизмом еврейского населения, причем осуществление задачи было приноровлено не к ближайшему моменту, как того желал Николай I, а к более отдаленному времени.
Таким образом, борьба николаевского правительства с еврейством была двоякого рода: в одних случаях она представляла собою партизанские набеги, в других – детально обдуманную кампанию.
