Пугало ли законодателя культурное воздействие евреев на христиан? Но именно высшее образование давало евреям право повсеместного жительства.
Беспокоила ли законодателя мысль, что евреи будут совращать христиан в лоно еврейской веры? Но история евреев в России не давала решительно никакого повода для подобных опасений: там, где евреи жили массами, не возникало религиозных брожений, связанных с еврейской верой. Например, секта субботников распространилась в губерниях, в которых евреи проживали в самом незначительном числе. И действительно, хотя в законодательных материалах тревога за неприкосновенность религиозных убеждений христианского населения оставила известные следы, – в этом, в сущности, выразилось одно лишь личное отношение Николая к евреям, – но сколько-нибудь заметной окраски это опасение не наложило на ныне действующее законодательство.
Вывод один. Русские ограничительные законы о евреях в своей совокупности не преследовали одной какой-либо цели, ясно намеченной и устойчивой; законодательство видоизменялось, развивалось, но жизнедеятельность законодателя не вызывалась какой-либо широкой задачей, остро и определенно ставившейся жизнью, задачей, которая вытекала бы из условий действительности и давала направление работе законодателя.
Законодательный аппарат работал, но не созидал: он бил постоянную тревогу и, сам не зная покоя, никому не давал его. Законодатель стремился к цели, которой никогда не мог добиться: он стремился к цели, которую не ставил себе конкретно, которую не выразил в открытом слове, в явном непреклонном намерении.
Но была же какая-то сила, которая отдельными толчками двигала законодательство то в одну, то в другую сторону; было же нечто такое, что тревожило законодателя, вызывало его к деятельности, но что вместе с тем не ставило его в непосредственную связь с жизнью, благодаря чему сделанное сегодня отменялось завтра, то, что делалось сегодня, противоречило сделанному вчера.
Двигающая сила, возбуждавшая законодателя к лихорадочной работе, лежала вне сферы фактов жизни, за пределами требований действительности. И, быть может, именно поэтому она не владела законодателем в такой мере, чтоб им властно распоряжаться; она, однако, не была и столь слабой, чтобы не отражаться на отдельных его действиях.
Предубеждение против евреев, и не столько как нехристиан, сколько именно как евреев, с предками которых связан трагический конец земной жизни Христа; ненависть к конкуренту-врагу, которого как будто нельзя победить; суеверный страх перед народом, духовная жизнь которого столь непонятна, столь таинственна, что кажется даже страшной, – все эти чувства, щедро рассыпанные в душе отдельных людей, но не объединяющиеся при свете дня в душе целого народа, все эти чувства и составили ту скрытую силу, которая исказила в глазах законодателя действительный облик и жизнь еврея, вернее, ту силу, которая заставила правительство исказить живую действительность, ту силу, которая, держа законодателя в беспричинном страхе, в стихийном смятении и в безвольном состоянии, не допускала его до созидательной работы, а понуждала его лишь уничтожать то, что творила жизнь, и творить то, что жизнь неминуемо должна была уничтожать.
И именно поэтому ограничительное законодательство воздвигалось и воздвигается на ответственности всего еврейского населения за каждого члена в отдельности; оно набрасывает свою сеть не только на тех, кто, с точки зрения данной законодательной меры, признается виновником того или другого вредного явления, но и на прочее еврейское население.
В связи с этим под влиянием религиозного предубеждения, с одной стороны, и под давлением обывателя, преисполненного торгашеской зависти, с другой, администрация усугубляла на практике суровость ограничительных мер: создавая всяческие сомнения в применении законов, возбуждая многообразные вопросы, она их разрешала в смысле расширения действий ограничительных законов, и к жертвам законодателя присоединялись жертвы жестокой исполнительной власти…
Так в многообразных тисках бьется в течение более века в мучительных корчах еврейское существование в России. Тайна великого терпения еврейского народа скрыта в его религиозном сердце, в мысли, умудренной многовековым историческим прошлым. Но эта сила духа спасала еврея лишь от страха жизни, она сохранила в нем веру в будущее и заставляла его переживать нынешний день в надежде на завтрашний. Нужно было жить – и еврей жил…
Но как же мог он существовать при своем бесправии? Ответ на этот вопрос дают условия русской жизни.
