Короток ответ, а понимающему человеку всё ясно. Боги велели, стало быть, князь Всеслав не только кривское единство целью имеет. Дохнуло на боярина от княжьих слов тёмными тайнами древней веры, седой косматой стариной.
– Плесков – наш пригород, новогородский, – возразил ещё раз Лютогость.
– Ой ли? – протянул Всеслав недоверчиво. – Плесков – город кривский. А Новгород кривичи и словене ладожанские вместе основали. И кривичи в ту землю не от Плескова ли с Изборском пришли? Плесков-то да Ладога, стало быть, старше Новгорода будут? Какой же тогда Плесков пригород?
– Так великий князь постановил, – упрямо ответил боярин.
– Воля богов выше княжьей, – скривил губы полоцкий князь. – Тем более – выше воли князя-отступника.
– Такова воля и Господина Великого Новгорода, – Лютогость выпятил бороду. – Она и великим столом киевским играет…
– То-то вас за это великий князь при крещении после и поблагодарил, – не сдержал яда Всеслав.
Боярин снова набычился и умолк.
– Я тебя, Лютогосте, пожалуй, что и отпущу, – сказал князь задумчиво. – И даже без выкупа отпущу.
– Мнишь, я после того на твою сторону стану? – остро глянул на него Лютогость.
– Ну а чего же? – не стал лукавить Всеслав. – Ты кривич, и я – кривич. Я в церковь не хожу, и ты, я смотрю, опричь креста на шее Перуново колесо таскаешь. Глядишь, и сговоримся когда-нибудь…
Лютогость покосился себе на грудь, затянул ворот рубахи и насупился ещё больше.
Трещал, стреляя искрами, костёр, шипело, шкварчало на углях вяленое мясо, булькая, рванулось из ендовы тёмное, пахучее пиво.
Сегодня было можно.
С глухим стуком сдвинулись глиняные чаши. Плеснули в огонь – предкам.
– Ну, за награду!
– Во славу Перуна и Велеса!
Несмеян сделал несколько глотков и принялся отрывать с ивового прутка горячие куски мяса, обжигающие кипящим салом.
– А как мнишь, чего князь с боярином этим новогородским делать будет? – Витко запил мясо пивом, задвигая в костёр очередное полено.
– Не знаю, – пожал плечами Несмеян. Отпил, подумал немного. – Я думаю, отпустит…
– Зачем это? – Витко застыл с открытым ртом.
– Ну как – зачем, – усмехнулся Несмеян. – В первую очередь, тот – боярин, не нам с тобой чета… хотя выкуп за него немалый взять стоило бы… ну да то – княжья воля. У меня он его уже выкупил.
Витко кивнул.
– То верно, – сказал он медленно. – А ещё причины есть?
– А как же, – охотно сказал Несмеян, прожёвывая жёсткое, плохо прожаренное мясо. – Видел, креста у боярина на груди нет?
– Ну?
– Хрен гну, – усмехнулся Несмеян. – Сам понимай…
Сзади раздался шорох – и новоиспечённые гридни вскочили, приветствуя гридня Вадима.
– Отведай с нами, Вадиме Якунич, – Несмеян плеснул пива в берестяную чашу.
Гридень гнушаться не стал.
– Мёду дома выпьем, – сказал Несмеян весело. – Только вот когда это будет?
– Скоро, – усмехнулся Вадим, крутя длинный ус, смоченный в пиве. – Скорее, чем ты думаешь..
– Как это? – не понял Витко.
– А так, – воевода сумрачно отвёл глаза. – Завтра домой уходим.
– А Плесков? – Несмеян замер, не замечая, как льётся из чаши на землю пиво.
Вадим Якунич не ответил.
[1] Травиться – вести малую войну, из засад.
Лёгкий ветерок с Мойского озера – кривичи по-прежнему звали Ильмень Мойским, по старой кривской памяти – налетел, взъерошил волосы на непокрытой голове боярина, встопорщил бороду, колыхнул полы плаща, шевельнул гриву коня. Потянуло водой, простором, волей… Боярин бездумно улыбнулся – сладко было ехать вот так ни о чём не думая, опричь одного – домой едешь, домой…
В Полоцке Лютогость жил в терему полоцкого тысяцкого Бронибора – словно у родичей в гостях жил новогородский боярин, не скажешь, что и пленник.
Город Лютогостю понравился. Меньше Новгорода, вестимо – город на Волхове за сто лет покрупнел, становясь постепенно сильнейшим городом Северной Руси. Но и Полоцк сильнел, невзирая на погром от Владимира восемьдесят лет тому.
Тут было другое – в Полоцке царил иной дух, не христианский!
Ходили в Новгороде слухи, что князь Всеслав женат на не то кудеснице, не то на волхвине, мало не на ведьме, чародейке ли, да ещё из старинного словенского знатного рода, мало не княжьего. Христианские священники при этих словах крестились и плевались, шепча про сатанинскую силу.
Лютогость и сам был крещён, ещё в детстве, но ничего сатанинского ни в князе Всеславе, ни в его жене, которую видел несколько раз (красавица, умница, и на своём четвёртом десятке не потеряла ни капли красоты и привлекательности) не заметил.
На улице можно было открыто встретить ведуна или даже волхва… волхвов в русских землях оставалось всё меньше.
