Младший был сын. И любимый – последняя старческая любовь маститого боярина. Оба старших сына двадцать лет тому ушли в поход на греков под рукой Владимира Ярославича и воеводы Вышаты, да там, на Русском море и остались – всех сгубил безжалостный греческий огонь. Тяжко пришлось Басюре, уже и тогда не больно молодому. Внуков ни один из сыновей оставить ему не успел. Жена не снесла. Единая отрада была – младень Лютогость. Сейчас и вспомнить дивно – как и выдюжил-то тогда? Неведомо. Ан вот и старость подкралась незаметно…
Дверь чуть стукнула, в покой вошла Забава.
– Чего же рано ушёл-то, батюшка? – попеняла она мягко и негромко. Басюра поднял голову – глаза невестки светились теплотой и заботой. Не пеняла Забава, беспокоилась – не огрубили ли молодые по неразумию старого свёкра. – Или неможется?
– Хорошо всё, Забавушка, – улыбнулся старик одними губами. – Ты к гостям поди…
– Не надо ли чего? – уже уходя, невестка остановилась на пороге.
– Холопа кликну, если чего, – успокоил боярин.
Дверь затворилась, и боярин наконец оборотил взгляд к книге.
– Ты мне одно скажи, – напирал на Лютогостя Крамарь. – Что он, вот так просто тебя на волю отпустил?
– А чего? – непонимающе мотнул головой хозяин. Хмель медленно брал своё, лёгкие мёды обволакивали ленивой, разымчивой слабостью.
– И без выкупа? – Крамарь коротко усмехнулся. Он тоже был уже изрядно хмелён. – Вот просто так?
И тут до Лютогостя дошло. Он гневно всхрапнул, словно норовистый конь, и начал приподыматься, стряхивая с плеч повисших на нём дружков – смекнули, что куда-то не туда начала сворачивать беседа.
– Ты-ы! – зарычал Лютогость, сжимая кулак и комкая в нём скатерть. Посуда поползла по столу, расплёскивая вино, мёды и янтарную уху и безнадёжно портя красно вышитую льняную бель. – Ты мне… ты…
Слов не было. Только подступало откуда-то изнутри что-то страшное и безжалостное. Казалось, ещё чуть – и хозяин схватит со стола нож, которым только что резал дичину – и несдобровать гостю.
– Ну-ну, – испуганно и встревоженно выставил перед собой руки Крамарь. – Да ты чего, Лютогосте… у меня и в мыслях тебя обидеть не было!
Лютогость наконец дал друзьям себя усадить и вцепился в услужливо поднесённую холопом чашу с мёдом.
– А ну, выпьем тогда!
Зазвенели, сдвигаясь, чаши Лютогостя и Крамаря.
– Мне дивно просто, – Крамарь с пьяным упорством воротился к своим недосказанным словам, невзирая на усиленные подмигивания двоих друзей. – Не водится такого…
– Отчего же не водится, – уже отмякло возразил Лютогость. – У Святослава Игоревича водилось такое… храброго ворога и без выкупа можно отпустить. Чести в том больше, чем большой выкуп взять.
– Так-то оно так, – кивнул Крамарь. – Только всё одно неспроста это. Святославли времена уж лет сто как миновали. Кто их сейчас помнит-то?..
– Конечно, неспроста, – Лютогость кивком велел холопу выйти и докончил, перейдя на шёпот. – Думаю я, Всеслав друзей в Новгороде ищет.
– На Новгороде сесть хочет, что ли, лествицу порушить? – удивился Гюрята, двоюродник Крамаря. – По лествице-то он – изгой, ему на Полоцке и надлежит сидеть, то его отчина.
– Нет, – весело отверг Лютогость. Настороженно оглянулся на дверь и закончил опять вполголоса. – Он кривскую землю хочет под своей властью совокупить.
Друзья чуть отпрянули.
– О-о-о, – потянул Крамарь, сузив глаза и сложив губы дудочкой. – Далеко глядит Всеслав-князь, велико дерево рубит…
Лютогость только молча кивнул. Хмель понемногу проходил.
– Почему – велико? – Гюрята не понял – он был пьянее всех остальных.
– Кривская земля – это не только Полоцк, Витебск да Плесков, – значительно сказал, весело щурясь на огонёк свечи, Любим. – Это ещё и Смоленск. И Бежецкий Верх, и Шелонь. Да и Чёрная Русь тоже. И верхняя Волга.
– А кто владеет Чёрной и Белой Русью, тот овладеет и дреговскими землями, – кивнул Крамарь. – А владея ещё и Плесковом с Новгородом – и словенские земли охапит, да и Ростов, пожалуй… И верно содеет…
– Тем паче, что и жена Всеславля из рода словенских князей, говорят, – добавил Лютогость. – Волхвиня.
– Весь Север в единой руке… – мечтательно произнёс Гюрята. Теперь хмель пропал и у него.
– Э… э! – встревоженно сказал Лютогость. Он отрезвел стремительно, в один вздох. – Друзья! Вы чего?!
Дверь, скрипнув, отворилась, просунулась голова холопа. Лютогость только метнул в него раздражённый взгляд – холопу достало и того, чтоб исчезнуть.
– Так, – нехотя опустил голову Крамарь. – Просто… мыслим про будущее.
Дверь вновь скрипнула – воротилась жена. Подошла к Лютогостю, положила руку ему на плечо, озрела полуразорённый стол – и жареного гуся, от которого остались только оглоданные кости, и полупустые жбаны с пивом да мёдом, сулею с вином, сладкое печево, пироги с зайчатиной, копчёный медвежий окорок.
– Пора мне, пожалуй, – Гюрята перехватил взгляд хозяйки и неуклюже – выпитое пиво всё же давало про себя знать – поднялся. – Благодарствуй за угощение, хозяин. Пойду я.
Следом за Гюрятой поднялись и остальные.
