Всеслав не стал задерживать новгородский полон – отпустил всех домой без выкупа, даже и часть оружия воротил, только коней да мечи оставил себе. Кривичи возвращались домой подавленно, угрюмо – да и какая радость после поражения-то? Скрашивало угрюмость только то, что и Всеслав отступил, бросил Плесков, оставил его новогородцам. Да только надолго ли? Никто в разбитом новгородском войске, да и в самом Плескове не льстил себе – Всеслав не отступится. А больше всех в том был уверен разбитый воевода Лютогость.
Вся эта война, непонятно кому нужная, с самого начала была ему поперёк горла. И не очень-то лежала его душа к киевскому князю, и тем более, к его сыну, что сидел сейчас на новогородском столе.
Владимирово отродье, – подумалось невольно.
Не любили в Новгороде потомков Крестителя. Хорошо помнился и полоцкий погром, и крещенье новогородское, хоть и без малого век с того минул…
Некрепок боярин Лютогость в христианской вере.
Невесть с чего вспомнилось вдруг – лиловая темнота ночи, яркие сполохи огней, купальский хохот – и девичий певучий танок меж кострами, блёстки огней на волнах Ловати и плывущие венки. Парни, презрев холодную стылость речной воды, с шумом бросаются в волны – и вот уже кого-то, мокрого, кто первым схватил желанный венок, друзья весело колотят ладонями меж лопаток, звонко шлёпая по мокрой насквозь рубахе, поят горячим сбитнем. Чтоб простуду не схватил. Ан не кого-то там, а его – боярича Лютогостя. Совсем юного ещё тогда. А в стороне хохочут над теми, непроворыми да незадачливыми, кто схватил второпях не тот венок, что хотел, или совсем никакого добыть не смог.
Лютогость невольно улыбнулся – так ясно привиделось вдруг, не пойми с чего. А ведь так и было тогда – и уже в зарев-месяц он сговорился с той, чей венок схватил тогда на Купалу, а осенью и свадьбу сыграли.
Весело было тогда Лютогостю. И счастливо. Только вот понять не мог – с чего так хмурится отец. Подумалось было, что невестой недоволен, ан нет – выбор младшего сына старый кривский боярин Басюра одобрил сразу – невеста была и рода хорошего, старого кривского рода, и умна, и красовита. И уж от себя-то чего скрывать – если бы не сердцу отцу была его невеста – так и позволил бы Басюра сыну жениться… Так чего же тогда отец хмурится?
Понимание пришло после – когда загуляли по дому шепотки про княжью опалу. За то, что видели боярского сына на языческих гуляньях. За то, что на свадьбе после венчанья в церкви языческие требы чинили.
Городовому боярину от княжьей опалы ни холодно, ни жарко – не князь Басюрину семью кормил, – Господин Великий Новгород. Да только вот беда – посадником-то в Новгороде кто? Верный княжий слуга – Остромир Коснятич, Добрынино отродье…
Нет, не любил боярин Лютогость князей…
Да и было с чего!
Не сам в поход на полочанина пошёл князь Мстислав, а его послал, боярина Лютогостя с городовой ратью. Даже не тысяцкого, а одного из городовых бояр.
Лютогость полоцкого князя не боялся.
Но и воевать с ним – не хотел.
Рать кривского боярина была сборной, как бы не сказать – сбродной. Три сотни словен и две – кривичей. Да перед самым боем подошло две сотни княжьих воев – кияне да словене тоже.
И попала сборная – если не сказать сбродная! – Лютогостева рать в засаду к самому Всеславлю пестуну, воеводе Бреню!
И только подошедшая ввечеру, несочтённая Бренем помощь от князя Мстислава Изяславича отбилась и медленно отходила обратно в сторону Новгорода. Гридень Тренята сохранил большую часть рати, потому победа Бреня была неполной, и не потому ли Всеслав отступил-таки от Плескова? Кто знает? Сам князь сколько раз с Лютогостем в Полоцке ни говорил, причины своего отступления никогда не касался.
Показалась Перынь, и кривичи невольно ускорили шаг коней – старинное святилище по-прежнему притягивало к себе. Разорённое и вырезанное Добрыней восемьдесят лет тому, оно сейчас мрачно высилось над водами Мутной, гляделось в них крестами православной церкви. Лютогость глянул на кресты, прерывисто вздохнул и отворотился. Ходили средь новгородцев слухи, что кто-то из рыбаков в ясные ночи видел, как в речной воде отражаются не кресты церкви, а храмовые кровли и резные капи Перуна и иных богов. Самих видоков боярин не встречал, но слухи ходили упорные. Лютогость не склонен был верить слухам, но этим слухам он верил.
Лютогостя вновь – в который уже раз! – охватила острая тоска по ушедшим временам. И вновь невольно вспомнился полоцкий князь, его пронзительный, исполненный внутренней силы и уверенности лик. Как знать, – сказал ему тогда Всеслав, – может, всё это ещё и воротится? Ты воюешь ради этого? – спросил его глухо Лютогость. Да, – каменно-твёрдо ответил Всеслав.
Боярин закусил губу – это что же, вот так, одними только словами, полоцкий оборотень заставит его предать Новгород? Стать на сторону полочан?
Кривичей, – поправил себя словами полоцкого князя Лютогость. – Кривичей, а не просто полочан. Ты и сам кривич, боярин Лютогость.
