А Новгород? Мнишь ли ты, Лютогосте, что под рукой кривского князя Всеслава Новгороду кривскому, словенскому да неревскому будет хуже, чем под рукой киевских князей?
В глазах полоцкого князя горел едва заметный – всего лишь искорка! – багровый огонёк. Может быть, это всего лишь плясал отсвет огоньков на светцах… но в такой миг Лютогостю невольно верилось, что все слухи, которые уже с десяток лет кружат по всей Руси про Всеслава – правда.
У Перыни на вымолах стоял народ – немного, десятка два градских. Почти все знакомые, неревляне. Лютогостя встретили градом насмешек – в Новгороде не щадили проигравших. Да и не любят друг друга жители разных городских концов. А особенно неревляне – словен да кривичей.
– А… приехали!
– Обоср… вои!
– В мокрых портах воротились!
– А ну цыть, вы! – свирепо рыкнул друг Лютогостя, молодой людинский боярин Крамарь – он ждал друга на вымолах с самого утра, едва только прознал про его приезд от Лютогостева отца, Басюры. Навстречь бы поскакал, да побоялся разминуться на тропках Приильменья. А уж вымола у Перыни Лютогостю не миновать.
Рык Крамаря, однако, действия не возымел – неревляне только злорадно и обидно захохотали. Оно и понятно – Крамарь и сам был в том злосчастном бою на Шелони, только сумел со своей дружиной отступить следом за Тренятой. Вестимо, весь Новгород про то знал – и Славенский конец, и Людин, и Неревской.
Лютогость на насмешки и ухом не повёл – на то они и неревляне, чтоб над кривичем или словеном зубы скалить. Молча подъехал, молча спешился, молча обнялся с Крамарем. Спросил негромко, в самое ухо:
– Отец как?
– Грозится, – так же в самое ухо прошептал ему Крамарь. – Вожжами, говорит, выдеру.
Лютогость облегчённо вздохнул – вот если бы отец молчал и мрачно пил, это было бы хуже. Гораздо хуже. А то, что вожжами выдрать грозился, так это ничего… Никакими вожжами, вестимо, отец его не выдерет – не в том Крамарь возрасте.
Лютогость ступил в лодью, глянул на неревлян холодно и отстранённо. Те обидно скалились в ответ. Лодья качнулась на речной волне, отходя от вымола.
– Домой? – спросил Крамарь, махая рукой гребцам. Ответ не был нужен, но Лютогость всё же вздохнул в ответ:
– Домой…
Усадьба Лютогостева отца, Басюры, в которой жил и сам молодой боярин – в самой середине Людина конца – старинного поселения кривичей. Строился Басюрин прадед широко, от души – и посейчас завидовали ему многие бояре. Широкий двор, обнесённый заплотом, высокие кровли построек, мощёные дубовыми плахами мостовые.
Лютогость подъехал к воротам, остановил коня, едва тронув пальцами поводья. Конь был отцов, не его. Лютогостев конь, на котором он ходил в поход к Плескову, достался в добычу полоцкому вою, взявшему его в полон. Как там его звали-то? Несмеян, вроде…
Отец уже стоял в воротах, глядел сурово и неотступно. Лютогость спрыгнул с седла, подошёл, храбрясь и одновременно робея.
– Ну? – бросил Басюра неприветливо.
– Чего? – Лютогость опустил глаза.
– Обоср… вои?! – повторил Басюра слова давешнего неревлянина. Лютогость бешено скрипнул зубами.
– Не кори, отче! – глухо бросил он. – Сам ведаешь…
– Да ведаю, – хмыкнул Басюра холодно. – Только… в полон-то ты как же?..
– На всякую силу найдётся иная сила, – возразил Лютогость.
– Кто хоть против тебя был-то? – спросил отец всё ещё хмуро. – Сам Всеслав?
– Нет, – мотнул головой молодой боярин. Отца понять было можно – невелика беда проиграть самому князю. – Он у Плескова стоял, а против нас на Шелони княжич был – Рогволод Всеславич.
На челюсти у старого Басюры вспухли желваки, борода встала дыбом.
– Мальчишке поддался! – гневно сказал он, сверкая глазами.
– Так он же только ради имени там был – а то не ведаешь, как оно бывает! – чуть вспятил сын. – А взаболь-то Брень-воевода началовал, пестун Всеславль.
– Хм… – Басюра помолчал. – Ну, если сам Брень…
Обнялись.
– Ну… – Басюра смахнул с густых ресниц и седых усов едва заметную слезинку. – Тогда пожалуй домой, сыне.
Столы собрали, когда сын воротился из бани.
Большого пира не было, вои сидели в молодечной, а в горнице собрались только ближники – сам Басюра с Лютогостем, Крамарь да ещё двое молодых бояр – Любим да Гюрята, друзья Лютогостя. Старый хозяин усадьбы, выпив первые три чаши, ушёл в свою хоромину – не по здоровью были ему теперь молодецкие пиры, да и чего стеснять молодых. Небреженья, понятно, никоторый из них не выкажет, а всё одно – старость мудра, многое и сама ведает. Помнит старый Басюра, как они в молодости вот так же невидимо тяготились на пирушках маститыми старцами.
Старый боярин затеплил в горнице свечу, устало опустился на лавку. Спать не хотелось, голова была ясна. Пальцы любовно коснулись развёрнутой берестяной книги на столе, оставленной днём, когда ничего не шло в голову в ожидании сына.
