– Давайте-ка… посошную чарку, – Лютогость протянул руку к жбану с мёдом, качнулся, но Забава опередила, мягко и неуловимо выхватила жбан прямо из-под руки, быстро наполнила все четыре чаши.
Мёд чуть-чуть горчил, но в том была и особая прелесть.
Лютогость вышел проводить гостей на крыльцо. Холопы помогли каждому сесть в седло – невместно боярину ходить пешком да в одиночку, хоть до дому и всего-то с перестрел.
Последним отъезжал Крамарь.
– Постой-ка, – Лютогость придержал его за рукав. Друг вскинул брови, молча ждал.
– Не всё я сказал за столом, а надо было бы, – с трудом вымолвил Лютогость. Брови Крамаря невольно полезли ещё выше. – Всеслав не только совокупить кривскую землю хочет.
– А что… ещё? – Крамарь вдруг охрип, и ему пришлось сглотнуть, чтоб договорить.
– Он веру старую восстановить хочет. Смести христиан в Ильмень.
Крамарь впился в побледнелое лицо Лютогостя страшными глазами, молча сжал его ладонь ледяными пальцами.
Конский топот стих в ночи, Лютогость воротился к крыльцу. Забава молча ждала на верхней ступени. Обняла, припала головой к плечу.
– Я уж и чего думать не знала, – горячо шептала она, а боярин чуял, как разливается в нём истома и ярь от близости горячего и желанного женского тела. – Рать воротилась разбитая, а тебя нету! Ладно, Крамарь сказал, что в полон ты попал, а не погинул. И то сказать – в полон-то к кому! К полочанину, к оборотню! А ну как в жертву бы тебя принёс!
Лютогость невольно улыбнулся, гладя мягкие волосы жены непослушными чуть подрагивающими пальцами. А и правда, любопытно – мог ли Всеслав его и в жертву принести? Если бы от того победа над Плесковом зависела?
Лёгким движением поднял Забаву на руки, носком отворил пошире дверь…
И тут же за спиной не по-доброму, дурными голосами, взлаяли псы. Затрещали от удара ворота.
Лютогость мягко поставил Забаву обратно на пол, чуть толкнул в спину, заставляя уйти в сени – не дай Перун, ещё стрелят из-за ворот-то, ума хватит. Подосадовал непутём, вспомнив податливое и тёплое тело жены в руках – ах, не вовремя же! – оборотился и рыкнул как можно грознее:
– Кто там ещё озорует!
– Отворяй! – хрипло гаркнули с улицы, в ворота ударили ещё сильнее. Нет, это не тати. Им надо вовсе царя в голове не иметь, чтоб вот так в ворота к боярину ломиться, у которого оружной дружины не меньше десятка постоянно в тереме живёт. Да что тати – не всякий князь на такое решится!
Лютогость резко свистнул, призывая сторожу, и тут же через тын у ворот метнулись стремительные тени. Воротный сторож не сплоховал, ринулся впереймы, но тут же получил в голову кистенём, рухнул в пыль и забился, хрипя. Посторонь от него растекалось тёмное пятно – голову проломили.
Волкодавы метнулись к воротам, но змеями свистнули стрелы, визг и лай перешли в жалобный скулёж – неведомые стрельцы били без промаха.
Ах так!
За спиной дверь вновь отворилась – Забава возникла на пороге с мечом в руках.
– Держи, ладо – она сунула рукоять меча в руки мужа.
– Скройся! – зарычал он на неё. – Стрелят! Сторожу вон подымай!
Калитка меж тем, отворилась, во двор хлынули оружные – луна отблёскивала на кольчугах. Нет, это не тати – не доводилось ещё Лютогостю видывать на своём веку окольчуженного татя, а тем более, татя с мечом – у двоих-троих луна блеснула на нагих клинках.
Но воин должен умирать в бою!
Лютогость прянул навстречь находникам, меч зазвенел, сшибаясь с чужими клинками.
– На силу! – рявкнул кто-то рядом, покатился по двору звенящий ломано-гнутый клубок.
Нападающих было не больше пяти, и Лютогость уже поверил, что отобьётся. Боярин зацепил одного-двоих, кто-то сдавленно матерясь, откатился в сторону, стонал, зажимая ладонями распоротый живот. И тут же ногу Лютогостя чуть ниже колена рвануло резкой болью, а потом что-то тяжёлое обрушилось голову.
Он уже не чуял, как ему всадили в спину короткое копьё. Не слышал, как посыпались горохом с крыльца оружные вои, как бежали со двора находники. Слышал только дикий крик раскосмаченной Забавы, которая прянула к нему с крыльца, роняя невесть для чего вытащенный из налучья лук – ей всё одно было бы его не натянуть. Хотел сказать, ей – не плачь, мол, сейчас встану…
Не сказал. Всё это вдруг стало ему неважным.
