– А вот эту загадку разгадай, – задорно сказал Бус Белоголовый. Девчонка из Славутиной веси покосилась в сторону высокого крыльца – родители Буса Белоголового жили небедно, хоть и на отшибе от всей веси, за околицей. Славутичи сперва на них дивились – и как это не скучно да не страшно в стороне от всего людства жить? – а после махнули рукой – таковы уж видно уродились… нелюдимы. И впрямь, отец Буса, Неклюд, вполне своему назвищу соответствовал и был нелюдим – дальше некуда: мало с кем разговаривал даже по делу, только молча кивал или кланялся при встрече. «А чего зря языком трепать? – сказал он однажды, когда отец Улыбы допёк его расспросами. – Слово человеку не для того богами дадено, чтоб его впустую везде разбрасывать». Улыба знала, что её отец и ранее Неклюда уважал – и за деловую хватку, и за умение хозяйствовать (ишь, всего десять лет, как поселился в веси, а уже и терем отстроил добрый, и стаи скота полны, и зерно в сусеках не переводится), а после тех слов зауважал ещё больше. Остальные весяне Неклюда недолюбливали – именно за то, что мало говорит, мало к кому заходит. Да и завидовали, не без того. Опричь того – чужак. В веси-то, почитай все друг другу родня. И пополз по веси, как это часто бывает, нехороший слух, будто знается Неклюд-огнищанин с нечистой силой. В деревнях, вестимо, без того не прожить – с нелюдскими силами ладить надо. Однако злое слово «колдун» змеиным шепотком текло по веси, таилось у Неклюда за спиной. Он знал. Криво усмехался. И ничего не менялось. И из всех весян дружился с Неклюдом только отец Улыбы Урюпа. Вот и теперь загулял у друга, и мать послал за ним дочку, да только Урюпа домой идти не спешил – постой да погоди, сейчас да скоро. Она загадками и увлеклась – с Бусом было весело, он не был нелюдимым, как его отец.
– Ну-ка, – подзадорила девчонка.
– Ну, это загадка простая, – девчонка улыбнулась, и Белоголовый загляделся – не зря девчонку Улыбой назвали.
– И что же это? – язвительно спросил он, спохватясь.
– Не что, а кто, – наставительно ответила Улыба. – Змей Горыныч это!
– И верно, Змей, – засмеялся мальчишка. – Да только…
Он невольно покосился в сторону дороги и замер, вмиг оборвав смех. Наискось, от леска, заходя облавным полумесяцем, к корчме ехали увешанные оружием всадники – не меньше десятка.
– Беги, Улыба! – хрипло выдавил Белоголовый.
Девчонка кинула взгляд в сторону дороги, вскрикнула в страхе и помчалась к веси. Белоголовый тоже ударился в бег, только не к веси, а к отцову терему, что-то крича во всё горло и сам не разбирая своих слов.
И ведь говорил же кто-то отцу, – горячечно мелькнуло в голове, – говорил, что не сойдёт добром…
Когда полоцкие вои сожгли боярскую усадьбу за лесом, из добычи забрали только съестное – мясо, зерно, репу. Коров, овец да свиней угнали. А остальное бросили. Весяне и попользовались. И Неклюд там был, и Урюпа, и иные прочие. И Славута, староста веси и глава рода.
А теперь – вон он, сын боярина, первым едет. Мстиша. Небось недаром назвище дано.
– Поганец, – процедил головной всадник, его чёрная борода дрогнула в бешенстве.
– Да пусть орёт, – пожал плечами старшой, сужая глаза. – Там всё одно, почитай, все уже покойники.
– Нет уж, – прошипел чернобородый, вскидывая лук. – Из-за этого сосунка сейчас все в лес кинутся…
Он был прав. Но последнее слово всегда должно оставаться за вожаком, и старшой его нашёл, дав про себя слово припомнить вою его ослушание. Он сделал вид, что воин стреляет с его разрешения и подзадорил:
– Да ты в него и не попадёшь!
– Я не попаду?! – звякнула тетива, стрела, басовито гудя, ушла к цели. Белоголовый споткнулся на бегу и, взмахнув руками, грянулся оземь. Всадники захохотали, старшой махнул рукой, и, вопя, свистя и улюлюкая, словно половцы, плесковские вои ворвались в ворота Неклюдова двора, отворённые по случаю дня. Домочадцы – их было немного – заметались по двору, на крыльцо выбежал Неклюд, вытаращил глаза от изумления. И тут же свалился под стрелой чернобородого.
Началась рубка.
Бой… да и бой ли? – избиение продолжалось недолго. Вои метались по двору и корчме, гоняясь за постояльцами и слугами, рубя всех, кого видели хоть с чем-то похожим на оружие. Волокли за волосы девок и баб, тут же, на дворе, задирая им подолы. Высаживали двери, выволакивая во двор всё мало-мальски ценное.
Кто-то уже запалил хоромину, и огонь, жадно облизывая сруб, полез по углу вверх, досягая дымными языками до застрехи.
– С бабами чего делать? – жадно спросил чернобородый Мстишу.
– Чего спрашиваешь? – скривился боярич, словно от кислого. – Не знаешь, чего с бабами делают?
– Это само собой, – оскалился воин. – А после? В обоз?
– Зачем? – махнул рукой старшой пренебрежительно. – На нож, да и дело к стороне!
Чернобородый замялся.
