– Чего жалеешь, Багула? – жёстко бросил боярич. – Ты поглянь на них, это же невегласы! Язычники! Ни у которого креста на шее нет, за кого ни возьмись.
– Старшой! – хрипло бросил справа другой воин. – Глянь, хороша стерва.
Мстиша лениво покосился. Девчонка и впрямь была хороша – светловолосая, с длинной косой, она с ненавистью глядела уже подбитым глазом. Лет тринадцать, не больше, а уже ладненькая, и округлости все на месте, какие бабе положены.
– Тебе сберегли, – сказал воин, наматывая на руку косу. – Будешь? Нетронутая!
– Проверил уже, что ли? – поморщился Мстиша, и вои захохотали. – Вам оставляю!
Гридь тронул коня к воротам вскачь, слыша за спиной пронзительный визг девушки и хриплые крики мужиков.
Выехал за ворота, остановился.
Что-то пусто было на душе.
Нет, он не жалел о разорённой веси – чего жалеть, война она и есть война. Только… не было чего-то важного. Довольства какого-то, что ли? На миг он даже пожалел, что отказался от девушки. Но теперь… после мужиков… да и жива ли она?
Боярич вслушался. Крики девушки всё ещё прорывались сквозь треск пламени. Он отвернулся и вдруг приподнялся на стременах, вгляделся.
– Эй, мужики! – весело крикнул он сквозь треск огня. – Бросьте бабу, тут на нас вои страшные идут.
От веси и впрямь бежали несколько мужиков – с длинными рогатинами и зверобойными луками. Душа стремительно веселела. Вот чего не доставало – боя!
Семеро конных плесковичей дружно прянули навстречь бегущим мужикам, которых всполошила Улыба. Мужики не оплошали, ударили дружно – за их спинами сейчас бежала в дебрь их небольшая весь, ведомая стариками. И надо было задержать татей с красными войскими щитами.
Сшиблись с треском и лязгом. Двое Мстишиных воев тут же повалились наземь. Один захрипел пробитый враз тремя копейными рожнами, второй захлёбывался кровью из распоротого горла.
– И-эх! – рявкнул, вздевая меч, Мстиша и ринул коня в гущу тел. Дал, наконец, выплеснуться, ярости.
Мужики продержались недолго. Весянин, хоть даже вооружённый, даже против татя не пляшет – ему претит древний земледельческий страх отнятия жизни. Да и некогда ему учиться войскому делу. А уж против воя, что сделал войну своей жизнью… Все десятеро полегли в пыль тут же, у околицы. Но зато и плесковичи опоздали – весь уже была пуста. И догонять сбегов было уже поздно.
Крамарь привстал на стременах, срывая с ветки листок. Уходящее лето украло у берёзовых листьев клейкость, зато напоило лес запахами поздней клубники. Сейчас бы с лукошком по кустам пошарить – с тоской подумал боярич, нюхая полузасохший листок. – Глядишь, грибов полно…маслят или подберёзовиков…
И вдруг натянул поводья, останавливая коня.
Сквозь летние лесные запахи вдруг чётко прорезался запах дыма – где-то что-то горело. Насторожились и вои – тоже почуяли.
И никто не удивился, когда под копыта Крамарёва коня с плачем метнулась чумазая девчонка лет восьми-десяти.
– И чего было спешить? – недовольно бросил чернобородый Багула, косясь на старшого. – Ты бы и один с ними справился.
– Что, недоволен, что с бабы сняли? – насмешливо сказал Мстиша. – Неуж ещё не распробовали?
– Не успели, – посетовал чернобородый. – Дралась, как кошка, за палец укусила…
Он смешно лизнул палец, прокушенный до крови.
Ворчание было притворным, все это понимали. Настоящему воину бой горячит кровь не хуже чем женщина.
– Так сейчас не поздно ещё, – старшой усмехнулся. – Я чаю, недалече убежать успела.
– Какое там… – Багула махнул рукой.
Неклюдов терем уже пылал жарким пламенем – кто там мог остаться в живых?! И кто-то из воев скакал с горящей головнёй – запалить воровское гнездо, сжечь остальные дома в веси.
И вдруг посунулся вперёд, уронил головню и повалился с седла. Свиста стрелы никто не услышал, но все схватились за оружие.
И не зря.
Громадные туши коней неслышно перетекали через плетень. Шестеро окольчуженных всадников вырвались из веси, развернулись полумесяцем, охватывая Мстишиных воев и отрезая их от леса. Боярич радостно захохотал, рванул из ножен меч и ринул навстречь новым ворогам – ужо потешим душеньку молодецкую.
Но потешить не довелось.
Сблизились. Сажени отлетали назад, словно пылинки на ветру.
Конный бой стремителен, всадник неудержим.
– Живым хоть одного возьмите, живым! – проорал Крамарь сквозь свист ветра, чувствуя, как зловеще тяжелеет в руке нагой клинок.
Сшиблись в лязге железа. И почти сразу Крамарёв старшой сшиб ударом щита в грудь здоровенного чернобородого мужика. Тот грузно пал на спину – гулко отдался удар, слышный даже сквозь конский топот и храп, сквозь звон железа, сквозь гулкий стук крови в висках.
Со старшим в разукрашенной серебром кольчуге Крамарь схлестнулся сам.
Сшиблись мечи, высекая искры, конь Крамаря ударил грудью, и враг качнулся в седле. И Морана-смерть села на остриё Крамарёва меча, оцел с лязгом и хрустом ударил серебряному в лицо, прорубив узорное наличье и врубившись в переносицу.
Конец.
Двое оставшихся татей улепётывали через луговину к лесу. Крамарь усмехнулся злобно и предвкушающе.
Ну-ну…
