– Ищите, может, кто из весян жив ещё, – бросил он своим, а сам остался на месте – поглядеть, чем кончится.
Из леса с гадючьим свистом вылетела стрела, и одним убегающим стало меньше. Не взял Крамарь-боярич всех воев с собой, двоих в засаде на опушке оставил. И не впустую.
Второй проявил не только прыть, но и сообразительность – свернул к веси, и вторая стрела пропала впусте. Зато третья подранила коня. И тогда беглец, поняв, что ему не уйти, запоздало решил хотя бы дорого продать свою жизнь.
Спешился и достал лук.
Первая стрела рванула воздух над головой Крамаря. Боярич не стерпел и ринул на ворога сам, задыхаясь от ненависти. Презрев стрелы, подскакал вблизь. И стрелец промахнулся с двух сажен. Второй стрелы Крамарь ему наложить не дал, – рубанул наотмашь, вдоволь напоив кровью честный оцел. Боярич вскинул меч вверх, к замглённому дымом пожара и клонящемуся к окоёму солнцу – дед Дажьбог будет доволен своим внуком. Кровь стекала с крестовины на руку, и ненависть, боевое безумие, колотила в виски багровым пламенем, еле сдерживаемая рассудком.
Гулко трещало пламя, удушливый и тягучий дым забивал дыхание, тянуло нестерпимым жаром. Истошно кричала где-то в огне сгорающая заживо кошка. Краса бессознательно провела рукой по лицу. Болела правая щека и сильно саднила шея. С чего бы это?
То есть, болело-то всё тело, безжалостно изломанное и поруганное боярскими живорезами. А вот шея-то с чего?
Краса тупо, словно во сне коснулась шеи рукой и нечаянно сорвала коросту на глубокой ране. Потекла кровь, рвануло острой болью. И тут же девушка словно проснулась. Остро вспомнилось всё, что было, и Краса сама завыла, словно тот брошенный пёс, зарыдала.
Для чего они оставили её жить?!
Не оставили, – услужливо и ехидно подсказал рассудок, пугливо съёжась где-то в закутке души. – Случайно вышло. Убить хотели, да в спешке не смогли, промахнулись, только шею порезали. Срастётся теперь накосо, будешь ходить с головой набок.
Не буду, – подумала упрямо Краса, цепляясь пальцами за землю – искала что поострее. – Не буду жить! Да и зачем?
И вправду – зачем?
Никого родных не осталось!
Да и сама она… кому такая нужна?
Ничего острого не находилось, и девушка вдруг подумала – а зачем? Рядом – море огня. Он встала на ноги. Голова кружилась, колени подкашивались. Шагнула к огню, и вдруг поняла, что не сможет сделать дальше ни шагу. Да и ни к чему. Огонь доберётся до неё сам.
Кто-то огромный и чёрный неслышно вынырнул из вихрящегося пламени, стремительно сгрёб девушку в охапку. И вот тут силы проснулись. Она пиналась, кусалась, царапалась, не чувствуя, как горит на ней изорванное плесковичами в клочья платье.
Огонь вдруг отступил, разжались жёсткие руки, Краса ощутила под ногами твёрдую землю. Шарахнулась, безумно озираясь по сторонам. Услышала смех – добрый и сочувственный.
– Да куда же ты, дура? Эк ведь напугалась девка.
И тут до неё дошло.
Краса увидала окольчуженные тела в пыли, увидела связанного чернобородого (с такой ненавистью вспомнились на миг его недобрые руки!). Села в траву и зарыдала.
Всадник в узорной броне спешился, опустился рядом с ней на колено, неслышно и почти неощутимо коснулся её щеки…
– Брось. Будет убиваться. Живой – с живыми…
Слёзы не унимались. Краса вдруг метнулась к связанному, целя ногтями в глаза. Багула был уже в сознании, по его лицу на миг метнулся панический страх. И почти сразу же сильные руки воя перехватили девушку поперёк тулова.
– А ну-ка… друзья, уведите-ка её…
Ярко-зелёный боярский плащ, шелестя, обнял плечи Красы, и девушка, всё ещё вздрагивая, закуталась в него – только сейчас поняла, что перед глазами восьмерых мужиков она почти нагая.
Её отвели в сторону, усадили на выгнутое крутолукое седло, сунули в руки кожаную флягу с сытой. И тут она разрыдалась снова, поняв, что ничего больше ей не грозит.
А Крамарь, весь дрожа от сдерживаемой злобы, подошёл к чернобородому. Страх, который боярич успел заметить в его глазах, дал понять – будет чернобородый говорить, никуда не денется.
– Кто таков? – спросил Крамарь так, что у воев кровь застыла в жилах. Они не узнавали сегодня своего господина – весёлого и беззаботного молодого гуляку. Мало того – Крамарь и сам себя не узнавал. После гибели Лютогостя он сильно переменился. – Зовут как? Ну?!
– Багулой кличут, – прохрипел чернобородый. – А ты… узнал я тебя… ты – боярич Крамарь с Людина конца.
– Кому служишь, Багуле? – холодно бросил Крамарь, никак не ответив на «узнавание» татя – невелика честь.
– Бояричу Мстише… сыну великого боярина плесковского… Ратибора Тужирича.
– Это что, бояре плесковские теперь разбоем промышляют? – удивился Крамарь.
– Это ты разбоем промышляешь, – выхрипнул Багула сквозь пузырящуюся в уголке рта кровь – падение с коня даром ему не прошло. – Мы по слову наместника самого, Буяна Ядрейковича.
– Да для чего же? – всё ещё не понимал боярич.
– А полочане усадьбу боярина нашего ограбили и сожгли… а тут – язычники. Вместе грабили… разбойное гнездо…
– Боярин тоже с вами был? – Крамарь перестал удивляться.
– Боярич… был.
– Где он?
