Боярин коротко кивнул, слушая девушку и дивясь её неукротимой силе. Не возразил даже, когда она его христианином назвала. Хотя доля правды в её словах была – крещён Крамарь, ещё в детстве крещён. Нет, эта теперь рук на себя накладывать не станет, разве что затяжелела от насильников. А так – она скорее сама их найдёт да головы поотрывает. И лесной нечисти на потраву бросит.
Рана у Красы была глубока, да и крови вытекло много, но боги попустят, так и совсем почти без шрама срастётся и красы её не испортит. Боярин едва заметно усмехнулся – не попортит красы у Красы.
– Поешь-ка вот лучше, – сказал он, протягивая ей снедь. – Отведай, что боги послали.
– Не стану, – люто отрезала Краса и снова ложась, отворотилась, укрылась рядном с головой.
Белоголовый очнулся только на рассвете. Отрыл глаза и застонал – от каждого, даже самого маленького движения всё тело схватывала боль. Закусив губу, мальчишка ощупью нашёл рану. Стрела с узким бронебойным наконечником ударила в подмышечную впадину, разорвала и кожу, и мясо и прошла насквозь.
Всхлипнув, Белоголовый потянул из ножен короткий нож, перерезал окровавленное древко и, скрежеща зубами и ругаясь, потянул стрелу из раны. Вытащил и повалился навзничь, от невероятного облегчения мало вновь не обеспамятев. Перед глазами всё поплыло, в голове и по всему телу появилась странная лёгкость. Он словно плыл над землёй, отрываясь от неё и взлетая неведомо в какие дали, затянутые синеватой дымкой. Разворачивались иные земли, поросшие густыми лесами, вздымалисьвысокие горы, на каменистых уступах и осыпях которых змеились узкие дороги, широким ковром стелилась степь, морщилось и ходило хмурыми волнами незнакомое море с торчащими каменными клыками у песчаных берегов…
Белоголовый вздрогнул и открыл глаза. Ему вдруг стало не по себе – душа мало не отлетела в вырий сама, оставив на земле тело на потраву волкам да воронью.
Скрипя зубами, Белоголовый сел – голова опять закружилась. Разом вспомнилось ВСЁ, и Белоголовый заплакал…
В ночи печально и тягуче веяло гарью – несло терпким дымом уже угасшего пожарища, тянуло жаром ещё рдеющих угольев. Скулил где-то меж угольями осиротелый домовой да выл у опушки испуганный случайно уцелевший пёс.
Несмеян приподнялся на стременах, оборотился и оглядел невеликий обоз, растянувшийся по лесной дороге мало не на перестрел. Беззвучно выругался сквозь зубы, но смолчал.
Из Полоцка выехали ещё пять дня тому, и с тех пор всё тянулись и тянулись на полуночный закат. Сам Несмеян доскакал бы до Нарочи, где отвёл место плесковским сбегам князь Всеслав, за два дня, да вот только обоз не мог двигаться так же быстро. То колесо соскчит, то ступица рассохлась, то конь у кого устал. А на возах – одни бабы да дети, мужиков-то всего трое, из которых двое – одно название только, что мужики.
Староста Славута, крепкий коренастый дед, тоже ехал верхом, на дареном князем коне по ту сторону телег. Он несколько раз за всю дорогу косился на Несмеяна неприязненно, что гридень отлично понимал, Ему и самому было не по себе, и он старался не встречаться со Славутой глазами.
Не будь их нынешнего похода на Плесков, не поверили бы плесковские кривичи Всеславу и не бросились бы зорить своих бояр – потомки знатных родов одержат землю по праву, так от предков да богов повелось. Опричь тех, кто свой люд холопит без удержу, да тех, кто от богов тех отворотился – вот таких и наказать не мешает. И всё одно без всеславлего прихода не решились бы на такое мужики сами. А тут – решились, а Всеслав возьми да и отступи.
Не продумали мы, – в который раз думалось Несмеяну, и хотелось про то сказать князю, но он молчал – знал про то и Всеслав, чего попусту воздух словесами сотрясать.
Полоцкий князь сбегов принял.
Принял, обласкал, как там в баснях говорится – «напоил, накормил», только что спать не уложил. И отвёл им землю около озера Нарочь.
Улучив мгновение, когда разрыв между телегами стал чуть больше, Славута поворотил коня, пересёк дорогу и оказался рядом с Несмеяном. Гридень глянул на него чуть удивлённо.
– А скажи-ка мне, Несмеяне, – сказал он, словно продолжая какой разхговор, начатый ими ещё утром, – что там за земля такая, куда мы едем?
Что за земля? Несмеян на мгновение задумался. Что рассказать старосте? Про огромное озеро, где плещутся величавые лебеди, а в прибрежных заводях по весне не молкнет птичий гам, где шумит в камышах хвостом крупная щука, охотясь на рыбью мелочь, а рыбаки таскают на вечерней заре угря. Рассказать про то, как боги выглядывают из-за облаков, глядясь в спокойную поверхность воды – не зря ж оно такое огромное? Про то, как стеной стоят на высоких увалах сосняки, а низины затопляют ельники, про берёзостволье на пологих берегах и про густые дубравы? Про туров и зубров, про лосей и оленей, которые выходят к воде напиться из лесных сумерек?
Язык гридня словно отнялся – он больше навычен был сказывать про битву да про боевую учёбу, про дани да походы, а не про красоты земли.
