Как мог, рассказал.
– Понятно, – покивал староста. – Земля богата, стало быть. Бывал ли там?
– Да как не бывать, – пожал плечами Несмеян. – Там войский дом в лесах около озера, я в нём воспитывался да войскому делу обучался.
– А озеро большое? – поглаживая шею коня и думая о чём-то своём (небось, о рыбной ловле да охоте, – понял Несмеян), спросил староста.
– Двенадцать вёрст в поперечнике.
Славута чуть присвистнул.
– Немало, – прищурился он. – Однако наше Долобское[1] побольше будет – с полуночи на полдень почти сорок вёрст, а поперёк – двадцать. А уж если с Чудским да Тёплым вместях…
Староста вздохнул и заговорил о другом:
– Что за люди там живут?
– Мало там людей живёт, – Несмеян снял шапку, подставил бритую голову прохладному осеннему ветру. Ветер обрадовано налетел, рванул и начал трепать рыжий Несмеянов чупрун – небось, перепутал с такой же рыжей, золотой да багряной листвой на деревьях. Вон, по лесу груды её ветром гоняет. – Нашего языка мало. Кривичей мало. Вот вам и ту землю и отвели – всё ж своих больше будет в том краю.
– И даней князю с того краю больше, вестимо, – понятливо кивнул Славута.
– Аль вас от дани Всеслав Брячиславич не освободил? – хмуро просил Несмеян, вновь нахлобучивая шапку. – На пять лет, я слышал, пока на ноги не станете, леготу дал.
– Освободил, освободил, – непонятно ответил Славута. Эва, да он не жалеет ли, что с Плесковщины своей ушёл, – понял вдруг Несмеян. – Ну это обычное дело – трудно корень вырывать, а на чужбине (хоть и средь своих, руси, кривичей, а всё одно Всеславля земля для плесковских кривичей – чужбина, к тому ж плесковские кривичи навыкли считать себя старшими в кривском племени) всегда хлеб горек. – А опричь наших, живёт кто?
– Живут, как не жить, – откликнулся гридень, отрываясь от своих мыслей. – Всё больше шелоняне живут, литве, латам да ятвягам родня. Тоже полоцким князьям дань платят. Только мало их тут тоже – с десяток хуторов и починков. А те, что не платят – рядом, межа всего в двадцати верстах от Нарочи. А за межой – и литва, и шелоняне.
– И как вам с литвой-то под боком живётся? – непонятно спросил староста.
– А чего ж… так же непонятно ответил Несмеян. – Ну литва, ну и литва… И шелоняне… на нашей кривской земле когда-то тоже те же шелоняне жили, да голядь, считай, та же литва. У меня и пращур голядином был, на кривичанке женился, да с тех пор и ословенились все. Таких средь нас много.
– И Витко? – кивнул Славута на второго гридня, ехавшего в голове обоза. Тот, словно чуя, что говорят о нём, оборотился, встретился с Несмеяном взглядом, спросил глазами – чего, мол. Ничего, – ответил ему Несмеян.
– Нет, – Несмеян мотнул головой. – Витко – сын воеводы Бреня, пестуна князя нашего, они с северской земли сюда прибежали, а туда – с Тьмуторокани самой, с князем Мстиславом Владимиричем.
Староста только чуть приподнял бровь, но ничем иным своего удивления не выказал:
– Я про другое. Часто воюете? С литвой-то?
– Раньше было, – кивнул гридень. – Сейчас – нет, замирил их князь. Сейчас они мирны пока – их князья на сёстрах Всеслава Брячиславича женаты.
– Что, все? – усмехнулся Славута.
– Почему ж все? – усмехнулся ему в ответ и Несмеян. – Двое ближних – Мовкольд и Корибут. А Глеб Всеславич с дочкой князя селов Зигмаса сговорён, уже лет шесть как. Того уже хватит, чтоб мирно жить. Так что никто вам мешать не будет.
Во всяком случае до тех пор, пока для этих князей что-то значит родство с Всеславом, – подумал он, но вслух такого говорить не стал – незачем. – Или до тех пор, пока те князья живы.
Таких переселенческих караванов княжья дружина за это лето и осень расселила по княжеству не один и не два. Бежал люд из разорённых Мстиславом и его людьми на Плесковщине весей. Бежали и сбеги сами по себе – и градские, и весяне, не желающие жить под властью креста – христианство по Руси наступало медленно, но верно, вытесняя старых богов. Бежали смоленские, плесковские, новогородские и волжские кривичи, бежали словене из Приильменья и Приладожья, бежали дреговичи от Припяти на полночь, к Менску.
Да что там сбеги из земледелов и охотников, альбо ремесленников городовых – за лето и осень дружина Всеслава, впервой в этом году осмелившегося открыто выступить против великого князя и его братьев, против киян и христиан, прибыла не менее чем на две сотни воев и гридней, стекавшихся мало не со всей Руси – и из Чернигова, и из Смоленска, и из Турова, и даже из самого Киева прибегли двое дружинных, да трое городовых воев, здесь, в Полоцке, ставших дружинными. Всеслав новые мечи принимал – в нынешнюю пору люди, которые в захолустье бегут в такую даль, дорогово стоят – тут уж не поисками милостей пахнет, в Киев да Чернигове дружинным воям почестей всяко больше, чем у него, в Полоцке. Идут, стало быть, служить верно собираются, стало быть, не по себе им в Киеве да Чернигове, в Смоленске да в Ростове.
Из придорожных кустов уже показались первые языки тумана, когда Витко спереди затрубил в рог. Несмеян наддал, проскакал вдоль трёх телег, нагнал друга.
