– Примите жертву, боги, и благословите нашу жизнь здесь! – староста поворотился к подошедшим гридням и попросил. – Принести жертву – обязанность волхва или князя. Ни того ни другого тут нет, а вот вой на замену вполне сгодится, я мыслю.
Гридни переглянулись. Чуть пожав плечами, Витко первым сделал шаг к обречённому коню. Подошли с двух сторон, конь слегка захрапел, что-то почуя, но Несмеян мягко огладил его по шее, сунул к носу краюшку серого хлеба, чуть присыпанного дорогой солью. И едва конь успокоился – Витко стремительно полоснул ножом по горлу.
Смертная мгла застила глаза коня, резвые ноги подломились, не держали – не убежать от смерти, ах, не убежать! Заржать бы, закричать, предупредить пасущихся у воды собратьев, чтоб не верили двуногим, которые носят на поясе холодную смерть, а и на это тоже сил уже нет – воздух с хрипом и свистом вперемешку с паром рвётся сквозь широкий разрез в горле. И почти сразу же на загривок ложится широкая и тяжёлая, ДОБРАЯ ладонь, чьи-то ГЛАЗА рассеивать мглу, открывая путь к солнцу. И слышится звонкое, громовое ржание Старого Коня, зовущего своего потомка.
Конь повалился, захрапел. Рядом женщины уже разжигали костёр, от него уже дымно несло горящей кровью – любимым запахом богов. Добро начинали дело на новом месте переселенцы, добр будет их корень, – невольно подумалось Несмеяну. Непривычно подумалось, не по-войски, словно волхву.
Теперь время было для иного обряда. Того, о котором давно было условлено меж Несмеяном и Витко.
Ножами подрезали дёрн, отворотили в сторону. Стали на колени с двух сторон от земляной ямки, протянули левые руки навстречь друг другу. Славута тонким ремешком связал их в запястьях прямо над ямкой, и Витко так же быстро резанул ножом по рукам. Кровь тёплой струйкой текла по запястьям, смешивалась, стекала в землю, щедро питая серую нарочанскую супесь.
– Тебе, Земля-матушка, – едва слышно шевельнулись губы гридней. Одновременно.
Выждав несколько мгновений и дав достаточному количеству крови впитаться в землю, Славута подставил под струйку крови лощёную глиняную чашку.
Скользкий от крови ремешок развязали с трудом, перетянули ранки чистой белой тряпицей. Несмеян принял из рук Славуты чашку с кровью, плеснул малую часть в жадно взвившийся навстречь пламя костра.
– Тебе, господине Огонь.
Ещё малую часть – в серые волны озера.
– Тебе, госпожа Вода.
– Будьте видоками.
Остатки крови выплеснули в жбан с вчерашним княжьим мёдом – ещё оставался у старосты и мёд.
Витко лихо наполовину опружил жбан, оставив Несмеяну ровно половину. Несмеян принял, осушил жбан до дна.
Помедлили мгновение и обнялись, чувствуя спинами и затылками тяжёлый Взгляд сверху, и не имея сил поднять глаза – ибо прямо смотреть на богов может, пожалуй, только Всеслав Брячиславич, Велесов потомок.
[1] Долобское (Талабское) озеро – Псковское озеро, на котором расположен город Псков (Плесков).
Копыта глухо и гулко стучали по мёрзлой земле, уже кое-где расцвеченной белыми звёздочками первого снега. Крупные снеговые хлопья висели в воздухе, кружа на ветру, цеплялись за ресницы и волосы, мягко щекотали лицо.
С первого снега всегда какая-то неизъяснимая радость, словно душа, устав от осенней мерзопакостной слякоти, от расквашенных в тесто дорог, от жухлой посерелой травы, от голых ветвей, радуется белой чистоте, хоть, обыкновенно, и недолгой.
Глебу радоваться было особенно нечему, но всё одно на смурной с самой Тьмуторокани душе как-то посветлело. Но лёгкий и противный страх не прошёл. Страх перед отцовым гневом…
Князь понимал, что особенно строгого наказания ждать от отца не стоит: ни опалы, ни, тем более, казни. Но едва он представлял жёсткое, словно из дуба вырезанное лицо отца, бритое, со сведёнными густыми бровями, серо-стальные глаза, плотно сжатые губы с подковой светлых усов – и страх вновь против воли медленно и противно закрадывался в душу, отдавал слабостью в колени.
Вспоминался долгий путь от Тьмуторокани – вокруг Климатов[1] Глеб не сунулся, шли вверх по Дону, а после – горой до самой Северской земли.
Насмотрелся Глеб Святославич…
Отец встретил Глеба в Путивле, у самой степной межи Северского княжества. Подъехали, спешились, внимательно, безотрывно глядя друг на друга. Потом вдруг единовременно, рывком обнялись.
И тогда противный страх вмиг прошёл. Прошёл тогда, когда Глеб увидел в глазах отца не гнев, не злость даже, а единственно облегчение – что сын невережоным добрался до отчей земли.
После сидели в тёплом покое путивльского детинца, пили мёды. За стеной, в гридне, шумели дружины обоих князей.
– Рать соберём завтра же! – горячился Святослав, закладывая за ухо длинный чупрун, отпущенный по памяти того ещё, древлего Святослава. Хотя и то сказать – какой он древлий – ста лет не прошло с того, как погиб. – Вестонош я уже разослал, завтра уже дружины боярские подходить будут. Много рати у него, сыне?
– Не особенно, – задумчиво отозвался Глеб. Он отцовой уверенности не разделял. – Сотен пять будет, должно быть…
