Дорога поворачивала, вытекала на широкий простор – и почти от опушки ширь необъятно распахивалась серыми по осени волнами озера. Дорога теперь текла вдоль берега к полудню, оставляя озёрный берег по правой руке.
Телеги выкатывались на пригорок над водой и одна за другой останавливались. Пора было останавливаться на ночлег.
Славута остановил коня у самой воды, отпустил поводья, давая ему напиться, спешился, пачкая носки сапог зеленоватым илом. Бросил взгляд направо, налево, поворотился к своим.
– А что, родовичи, может, тут и остановимся? Вон, – он кивнул на пригород над озером, – место удобное, а там – второй кивок на глубокое место у берега, – можно воду брать и рыбу ловить. И лес рядом. Чего искать-то ещё?
– А ну как эта земля занята уже кем-то? – хмуро спросил стоящий у передней телеги угрюмый мужик, назвища которого Немеян не знал. Да и незачем, если подумать.
– Не занята, – мотнул головой Витко, подъезжая вплоть и тоже спешиваясь. – Здесь поблизости только одна крупная весь – Мядель, к полуночи от озера, их земли сюда не достают. Даже хуторские. Можете селиться смело.
Угрюмый мужик равнодушно пожал плечами и принялся распрягать коня. Хоть так, хоть сяк, а нужно было ночевать здесь – из леса тихо ползли сумерки, а над водой уже начал понемногу сгущаться туман.
Холодная ночь будет, – подумал Несмеян, отпуская подпругу и сбрасывая в траву седло. Воронко благодарно фыркнул, потянулся губами к кочке и с хрустом сорвал пучок пырея.
Трескучее пламя костра плясало на высоком берегу, отражалось ломкими багряно-золотыми лохмотьями в мелких плоских волнах озера. Где-то за мысом гулко хлопали крыльями лебеди, зычно мычала в камышах выпь. Тонко звенели комары, ухала в лесу сова. Фыркали кони.
Несмеян ломал сухие сосновые веточки, кидал их в огонь. Молчал. Молчал и Витко напротив – только ёжился то и дело от тянущего от озера холода.
Подошёл Славута, сел рядом, протянул Несмеяну долблёный липовый жбан, пахнуло стоялым мёдом.
– Выпей, гриде. Это из княжьих погребов – Всеслав Брячиславич на дорожку подарил бочонок.
Несмеян отпил из жбана, передал его Витко, снова отломил веточку бросил в огонь.
– Добрались, значит? – сказал он негромко, ни к кому не обращаясь, но Славута тут же охотно отозвался:
– А чего ж… место доброе, – повторил он, словно сам себя убеждая. – Благо князю Всеславу Брячиславичу, не покинул нас в беде… даже двух гридней послал в провожатые.
Несмеяну в голосе старосты вдруг почудилась какая-то странная, тщательно скрытая уничижительная насмешка. Над кем? Над собой? Над князем? Над ними? Над судьбой? Он вскинул глаза, но лицо старосты было непроницаемо как каменное. Почудилось, должно быть, – решил гридень.
– Какие мы гридни, – проворчал Витко. – Нам только этим летом князь гривны на шею навесил, в гридни произвёл. В плесковском походе…
Он осёкся и смолк. Славута криво усмехнулся.
– Никак оба в том походе были?
– Были, – обронил Несмеян. – Только не в ваших краях. Мы нашу рать со стороны Новгорода стерегли на Шелони. С княжичем Рогволодом и воеводой Бренем.
Славута покивал, потом вдруг оживился:
– А правда, – спросил у Витко, – что воевода Брень – твой отец?
– Так и есть, – кивнул тот. – Отец.
– А что вы такого совершили, что вас в гридни князь произвёл? В один день, небось?
– В один день, а как же, – охотно подтвердил Витко.
– Так что ж вы совершили-то?
– Да так, пустячок, – пожал плечами Несмеян, снова отхлёбывая от дошедшего до него жбана. – Витко стяг новогородский захватил в бою, а я – воеводу в полон взял. Боярича Лютогостя.
– Ого, – Славута удивлённо поднял брови. – Сын воеводы Бреня в бой ходил?
– А что, бывает иначе? – холодно спросил Витко.
– Не знаю, – пожал плечами староста. – Смог ли бы я своего сына в бой послать в первых рядах, кабы воеводой был…
– Это потому что ты – мужик, – необидно пояснил Витко. – Для тебя главное – работать, растить хлеб… жизнь дарить. Всё для жизни. А мы – вои, мы с детства убивать учимся, отнимать жизнь. У нас иначе нельзя – только впереди всех своего послать… кому ж можно доверить опасное дело, опричь своей родной крови? Ну и честь первая тогда тоже роду достанется.
Несмеян только кивнул, слегка удивлённый, как складно выразил друг то, что у него сумбурно вертелось на языке, но никак не складывалось в слова.
– А убьют? – не унимался Славута. – Жалко ж…
– Все под Мораниным серпом ходим, – пожал плечами Несмеян.
– Вой должен быть готов к смерти, иначе нельзя, – вновь пояснил Витко. – Призвание воя…
– Убивать, – кивнул Славута.
– Побеждать, – поправил Витко. – А победить в бою может только тот, кто готов принять смерть сам.
Светало, как водится летом, рано.
Славута уже деловито ходил вдоль берега, распределяя, где чьёму дому стоять. Двое баб вели к самому взлобку рыжего коня, и Несмеян, вмиг поняв, что там сейчас будет – потянул Витко за собой:
– А ну, пошли!
Славута остановился на взлобке, глянул вправо-влево, словно оценивая вид с холма, потом воздел руки над собой и возгласил:
– Боги тресветлые!
Пала тишина. Только еле слышно шептались позади дети, да фыркал конь, ещё не понимающий, что его ждёт.
