– Что могилу рыть бросил?
– А вода заставила, – врастяжку, охоче отзывается он. – Уже класть некуда, кладбище надо менять…
– Кому могилу копаешь? – говорит старуха.
– Партейному…
– Кому?
– Ивану Ивановичу Кутьину из Чубыхина, партейному. Коммунисту… Их, партейных-то, разрешают в церкви отпевать?
– Разрешают, – говорит старуха сдержанно, немножко как бы сердито.
Помолчал могильщик, будто бы даже «а-а» про себя сказал и добавил с дурашливым простодушием:
– Стрелять их надо, коммунистов…
– Чего?! А за что?
– А не ту политику ведут!
– Мы не знаем!.. – попрекнула старуха.
Ворона прилетела на соседнюю ограду, поворачивая клювастую голову боком, приглядывается мерцающим глазом, нельзя ли чем поживиться. Я тоже выглянул из кустов: старуха была в переднике домашнем, с серпом. Собиралась траву выжать в ограде.
Помолчал могильщик еще, спросил примирительно:
– Ты с какого года?
– С одиннадцатого, – говорит старуха.
– А у меня мать с восьмого…
Иван Иванович Кутьин, партейный, которого уже мертвого предлагал застрелить добродушный могильщик, в последний свой день приехал из деревни за молоком. Сидел у магазина квелый, сонный. Залез в автобус, поехал в свое Чубыхино и не доехал. Умер прямо в автобусе. И молоко ему не понадобилось…
У пивной сбито, черной группой спорят, рассуждают мужчины подвыпившие. Юра, высокий, в очках, толково выкрикнул: «В Швеции уже давно социализм, лучше, чем у нас!»
Только начальник энергосбыта, в шляпе, кудреватый, мелколицый, лицо острое, ходит и говорит доверительно и едко:
– Сажать будут! Нет, не сейчас… Через десять лет сажать начнут…
Так прошло лето 1990 года. Сентябрьская, спокойная, с грустинкой погода, в огородах убрано, картошка выкопана. На могилах в ограде сорняков наросло. Заросли белой таволги на кладбище подернулись охрой. В поблекших травах и стрекозы в тот же цвет: светло-коричневые. Все схвачено сединой и блеклостью. И даже у кузнечиков треск другой, трещат по-осеннему мягко и печально. Опять любопытная ворона на пожелтевшей березе, на нижней, почти голой ветке отряхивается – нахально подглядывает за мной, поворачивая голову боком, костляво ухмыляясь раскрытым клювом. Хорошо, тихо ещё на Руси…
Я остановился у рыжей, свежей могилы с новым крестом: представил себе лежащего в ней партейного Кутьина, работавшего последние годы пожарным, в серых морщинах, с бледными, как это бывает у сердечников, губами. Глаза на грубом лице голубоватые, усталые, в жестких складках, иногда он закрывал их на ходу, как человек, который не высыпается досыта. Семья большая, и все девчонки, жили в деревне они бедно. Держать корову уже старикам было не по силам, вот и ездил хозяин за молоком в магазин…
Вышел из «мирной деревни» на пустую улицу. Лишь на штабеле бревен, привезенных на дрова, сидит, поджидает пильщиков одинокая, незнакомая мне пенсионерка.
Не знаю, зачем я остановился, поглядел на её буднично озабоченное, в сухих морщинах лицо, острый нос, и заговорил о дровах. Она ответила, будто только того и ждала. Разговор повернул к старине: о провидице Маланьюшке, открывавшей псалтырь, о разных юродивых. Я только удивился, сколько их было в наших краях в почти минувшем атеистическом веке. И сама она и ее мать не раз обращались за советом к старицам.
Сначала она рассказывала о своей матери, Веруньке, о том, как старица Веруньке предсказала: «судьба твоя на летнем восходе солнца, а жизнь у тебя будет самая противная». И на разные голоса, в лицах, пересказала эту девяностотрехлетнюю жизнь.
Я присел рядом на бревнышко. Она – звали её Валентина Васильевна – бывшая сельская библиотекарша. Все больше поражался, вслушиваясь в лад её речи, показавшийся мне знакомым. Голос у неё стал гибким. Будто это и не старушка, а артистка, изображающая старушку. И какая! Наволакивается от слов певучий, музыкальный туман, голос то плачет, то радуется…. А так поглядишь – обычная, скучнолицая пенсионерка на бревнах. Только глаза черные, острые…
– А то вот мне было видение… Я сильно заболела. Это было еще при живом муже. Он уже детей вызвал, чтобы с матерью проститься. Я сознание уже теряла, а как войду в память – начинаю молитву Спасителю читать…
И затихла, что-то зашептала. И я опять уловил знакомое в её голосе. Но не мог вспомнить… «Кому могилу копаешь?.. Кому?» – вдруг сказалось во мне. И по особой, сдержанной, но требовательной интонации я угадал – это та, что разговаривала с добродушным могильщиком про партейного Кутьина. Да и в платке том же линючем, и в переднике.
– …начинаю молитву Спасителю читать… – ровным, книжным словом продолжает она. – И заснула, и вот будто я выхожу из дому на улицу, с крыльца – голубей крупой покормить. И слышу – воздух разрезают крылья, думаю: наверное, это голуби летят ко мне. Подняла голову и гляжу – большая белая птица ко мне летит. А я думаю: ой, что же это за птица? Это и не чайка, и не голубь. Белая-белая птица. Я гляжу: вот, диво-то! А у нас во дворе были две поленницы дров: одна повыше, другая пониже…