Я слушаю… Белый ангельский свет охватил: наполняет изнутри лазурь живая, переливаясь в светописное «видение». Так она называла свой сон…
Валентина Васильевна сделала движение рукой и плечом, не оборачиваясь. Я глянул туда, где в огороде по забору под навесом желтели остатки поленницы. Да, тут – кивнула, поняв мой взгляд она, продолжая тихо восклицать в умилении:
– Господи, что же это за птица такая прилетела? Никогда я такой птицы не видывала. Она прямо напротив меня села на поленницу и сидит. Господи, что же это за птица?.. А она крылышки-то раскрыла по поленнице: на нижней сидит, по верхней – раскрыла, вот так! И даже снег под ней тает…
И опять свет ударил от её подталого снега в душу – будто разлилось молоко из того осиротевшего, кутьинского бидончика. И голос будто плачет, ударяясь в невидимую скорлупу вокруг – вызывает тот, белоцветный, райский мир…
– А я думаю: пойду ей зернышек брошу, чтобы она поклевала. И тут слышу, кто-то калитку открывает и входит, а кто – не знаю: никого не видать! И эта птица сразу поднялась и полетела. Я с нее не спускаю глаз. И вот смотрю: здесь, над огородом, три девочки стоят в воздухе: в платьицах с широкими рукавчиками, кудрявенькие, босиком – и пяточки у них розовые. Треугольничком стоят на воздухе, и она, эта белая птица, прилетела к ним, в треугольничек, в середку. А девочка ее взяла к себе, поцеловала в лицо, поговорила, вторая руки протянула – рукавчики широкие спускаются, вторая взяла ее к себе, поцеловала, третья взяла… А меня, значит, и спрашивает: «На чего ты тут смотришь?» – кто вошел-то, а кто – не знаю, голос мужской. А я: «Господи, неужели вы не видите, диво-то какое, говорю, девочки стоят на воздухе, в невесомости! И пяточки-то у них розовые». И вдруг – все пропало…
Вижу, дети из деревни приехали, сидят вокруг кровати, а я очнулась, смеюсь от радости. Нинка с ревом: «Мама, что же ты над нами делаешь? Ведь папа мне звонил: “Застаньте мать живой!” Ведь я насилу до автобуса дошла!»
А подруги Валентины Васильевны в церкви так растолковали её видение: «Эта белая птица – Святая Троица к тебе прилетала, всю болезнь с тебя взяла: крылышки расправила – и ты поправилась!»
Я сколько потом ни пытался, не мог никому передать ее чувство умиления, этот восторженный плач-рассказ. Я не забыл его и через четверть века. Больше я Валентину Васильевну никогда не встречал… А «видение» то белоцветное все ярче разгорается в душе, не дает покоя. Синее-синее небо, живое, розовые стопочки ангелов над нашим городком. Белая птица с женским лицом, снявшая всю болезнь… Кто она? Может, она отлетела от нас навсегда.
– Изменяя что-либо в прошлом, ты не можешь изменить настоящего, потому что все твои действия приводят к созданию новой ветви реальности, которая с твоим настоящим никак не связана. А Управление существует для того, чтобы следить за взаимодействием этих реальностей – и только в одной из них. Потом такое ещё: может ли путешественник во времени, отправившись в прошлое, повлиять на самого себя через свою более раннюю версию?
– Да, не мешало бы сформулировать какие-то условия этих перемещений. Если уж писать о путешествиях во времени, то нужно решить, как быть с парадоксами.
Хочется записать, сохранить всё, что было лучшего, или представлялось в мечтах, виделось во сне. Сюжет то нащупывается, то исчезает, как что-то, что ты держал во сне в руке, а потом проснулся. Отдельные картины встают, как случайным светом выхваченные из темноты стволы деревьев, и тут же исчезают, не вызывая никаких чувств. Какие-то струны сюжета то натягиваются, готовые зазвучать, то, обвисая, дрябнут.
Комната вся в радужных бликах от вазы на подоконнике, в плотном луче света плавают пылинки, от дыхания кружащиеся и уходящие за грань солнечного луча.
Слава где-то раздобыл печатную машинку и теперь, примостившись на пуфе перед журнальным столиком, настукивает на ней то, что я диктую.
Машинка картавит – не пропечатывает букву «р» – и он, закончив страницу, старательно выводит недостающие буквы ручкой.
Краска ленты давно уже на исходе, но есть исколотый точками и от этого похожий на звёздное небо копировальный лист. Оригиналы, бледные, с почти неразличимыми буквами, сразу летят в картонную коробку под столом – в сущности, они нам нужны только для того, чтобы не испортить единственную копирку.
На середине фразы Славка, не соглашаясь со мной, вскакивает с пуфа, который исторгает из себя ещё рой радужных пылинок, и толстый персидский кот с вогнутой внутрь мордой, до этого смирно ждавший своего часа в углу стола, задрав хвост, соскакивает на ковёр: время обеда.
Отполированный до благородного блеска, горит на солнце пробел, начатый лист бессильно обвис в каретке.
– Да нет, это много где уже есть. Эффект терминатора. Кого-то отправляют в прошлое, чтобы что-нибудь изменить.
– Наоборот, он ничего не должен менять. Его туда отправляют, чтоб изолировать.