– В общем, это письмо.
– И?
– В общем, для одной девушки. Настучал его на машинке… Заклеил в конверт. Теперь остаётся разве что передать.
– Ну, желаю удачи.
– Но по почте я не хочу… От меня-то пешком к ней пять минут, а по почте будет неделю. Лучше просто прийти и просунуть в ящик. И… в общем, кроме тебя мне некого попросить.
– А сам?
– Сам не могу: вдруг мы случайно встретимся с ней на лестнице?
И я почувствовал, понял, что кем бы ни была она, эта девушка, я полюблю её, полюблю тотчас как увижу, что это написано в линиях на моей ладони, в проступающих на небе звёздах, почувствовал до дрожи в коленях, до пота ладоней, что это тот самый ветерок неизвестности, которому имя – юность.
Чувство неслучайности, захлестнувшее меня ночью – почему-то не мог заснуть, думал, что всё это уже было и будет много раз – называется, кажется, дежа вю.
Стёкла дрожали от грома, небо раскалывалось и острые осколки его резали тьму и слух, и всё это уже было когда-то, и я уже любил её, незнакомую, о которой знал только то, что живёт она в серой хрущёвской пятиэтажке, в квартире на третьем этаже, с ковром на стене, с окнами, выходящими в частный сектор.
Я сразу её узнал, хоть и не только никогда раньше не видел, но даже и не слышал сколько-нибудь вразумительного описания её внешности.
В проёме открытой двери протягивались прозрачные дождевые струны, редкие автомобили, проезжая через двор, были почти неразличимы из-за взрывающихся под ними фонтанов бурой воды, серое, клубящееся небо бесшумно растрескивалось ветвистыми голубыми молниями; грохотало так, что всё тело, резонируя, дрожало в ответ.
– Вы меня испугали, – сказала она, когда я, мокрый, растрёпанный, ввалился в гулкую темноту подъезда.
Сквозь запылённое окошко над лестницей шевелился под дождём облетающей листвой клён, одинаковые двери квартир обступили меня, в углах шевелилась темнота.
– Простите. Я не хотел, – никого не видя, на всякий случай ответил себе под нос.
– Сильно промокли? – сочувственно спросила она, выходя на свет.
У неё были яркие рыжие волосы, приставшие к лицу и оголённым, в крупных коричневых родинках, плечам. Потемневшее от воды зелёное платьице липло к телу.
Когда она оказалась совсем рядом со мной, за её спиной окно над лестницей вспыхнуло, тонко вычернив ветви на фоне неба, и небо заворочалось, оглушая.
– Вы любите грозу?
– Не знаю… Наверное.
– «Наверное» нельзя любить… Я люблю, – сказала она и задумалась, ладонью изучая шероховатости стены. – Знаете, а это место с отставшей краской похоже на две Америки. Вот Северная, вот Южная. А сохранившаяся краска – это океан. Хорошо, что бывает дождь и тогда никуда не нужно спешить… А то у нас совсем нет времени замечать мелочи вроде этой.
Обдав нас брызгами складываемого зонта, пробежал вверх по лестнице человек, и с ним ворвался пахнущий мокрой землёй ветер. И я подумал: этот ещё по-летнему тёплый, влажный воздух, этот просторный запах, производящий в сознании какие-то неуловимые изменения, в моей памяти теперь навсегда останутся связанными с ней.
– Садитесь со мной на ступеньку… Боже, какой вы мокрый…
Там, где я только что стоял, блестела натёкшая с одежды лужица. Дрожала каким-то умирающим светом лампочка под запаутиненным потолком.
– Вы тоже… – не нашёлся я.
– Ерунда… Я люблю дождь. Тем более сегодня он такой тёплый.
По небу катались гранитные шары, угрожающе рокочущие на ровных местах и оглушительно взрывающиеся, раскалывающиеся на бугорках и во впадинах облаков.
Лампочка заморгала, и между нами и освещённым с улицы проёмом двери плотно легла темнота.
– Как это замечательно! Вы только посмотрите: струйка воды стекает с козырька подъезда, дикий виноград такой ярко-зелёный и его листья вздрагивают от капель, и это небо, такое страшное и чудесное… Какой это век? С тех пор, как погасла лампочка, не осталось никаких примет двадцать первого…
– Да… Особенно, если слушаешь вас…
– Я странно говорю?
– Немного… И имя у вас, наверное, необычное? – спросил я.
– О имя, звук пустой, – сказала она, и в её голосе мне почудилась зарождающаяся улыбка. – Не будем об имени. Это как минимум скучно.
Мне стало неловко, и я с какой-то надеждой начал смотреть на узкую щель прикрытой ветром двери, на зелёное шевеление за ней. Капли шуршали в зарослях винограда, барабанной дробью рассыпались по ржавому козырьку подъезда, звонко шлёпались в лужицы на ступеньках. Дождь стоял над городом долгим выдохом облегчения.
– Давайте лучше сушиться. Хотите чаю?
Я кивнул головой.
– Тогда пойдёмте, – она быстро встала, шурша платьем, я стал подниматься за ней, уже не пытаясь ни о чём думать.
Третий этаж. Уже не две Америки на стене, а целая Пангея. Мягкая, обитая красным дверь, тёмная прихожая, серое окно, мутное от прозрачной шторы и от дождя. То ли жёлтые, то ли серые обои. Краски приглушённые, нездешние, как во сне.
Зачем-то я рассматривал своё отражение в стекле книжного шкафа, пока она переодевалась.
Вернулась в тёмном вязаном свитере поверх платья, держа в руках расправленную белую рубашку и брюки с наглаженными стрелками.
– Наденьте пока вот это…
– А… – я замешкался, ища слово.