Так или иначе, искомая «интригующая» особенность нашлась без труда: Западу был предложен образ «русской религиозной философии», смысл существования которой заключался, по существу, не в философии, а в религии. Ниже мы будем подробно говорить о том, что этот искусственный образ искажает подлинное отношение между философией и религией, подменяет их взаимосвязь тем смешением, обильные примеры которого дал еще древний гностицизм.
Гностицизм (от др. греч. γνωσις – знание, познание) – совокупность учений, сочетавших элементы христианства, античной философии и восточных религий. Был широко распространен в I–V вв. н. э., но гностические мотивы встречаются и в более поздние периоды, вплоть до наших дней.
Но сейчас ограничимся тем, что рассмотрим образ «русской религиозной философии» с его фактической стороны. Прежде всего, в рамках этого образа главная линия в русской философии XIX–XX вв. сводится к своего рода «тройственной формуле»: «Владимир Соловьев, его предшественники и последователи». Схема, как мы видим (см. рис. 1), элементарная и легко запоминающаяся.
предшественники
Владимир
Соловьев
(1853-1900)
последователи
рис. 1
Таким образом, согласно этой схеме, центральная фигура «русской религиозной философии» – Владимир Сергеевич Соловьев. Все остальные русские философы, достойные внимания – это, за редкими исключениями, или предшественники, или последователи Соловьева.
Давайте теперь уточним личности наиболее выдающихся предшественников и последователей. С предшественниками дело обстоит достаточно ясно: среди них настойчиво выделяется фигура Петра Яковлевича Чаадаева (1794–1856), о котором современный автор энциклопедической статьи категорически заявляет: «только после Чаадаева русская философия стала философией в подлинном смысле слова» [1: 758]. Традиционно Чаадаев считается первым философом-западником, то есть философом, видевшим в Западной Европе образец для подражания со стороны России. Насколько такое мнение справедливо, мы обсудим в специальной лекции, посвященной этому мыслителю, которого порою ставят на одну доску с «самим» Соловьевым.
Почти одновременно с Чаадаевым свой голос подала группа «предшественников Соловьева», которых принято называть славянофилами (точнее – «ранними славянофилами»). Термин не самый удачный, придуманный первоначально в насмешку, но оказавшийся очень цепким, так что позднейшие славянофилы уже против него не возражали. Среди ранних славянофилов необходимо выделить, в первую очередь, их общепризнанного вождя Алексея Степанович Хомякова (1804–1860), осуждавшего реформы Петра I и верившего, что в будущем еще «воскреснет Древняя Русь» [2: 56], пусть и в обновленном облике.
Рядом с Хомяковым стоит другой решительный (если не еще более яростный) противник Петра I и поклонник Древней (то есть Московской) Руси Константин Сергеевич Аксаков (1817–1860). К этим двум бесспорным славянофилам (Н. В. Гоголь называл их восточниками) неосновательно присоединяют Ивана Васильевича Киреевского (1806–1856), который de facto был основоположником, пусть и не вполне последовательным, совсем другого направления русской мысли (о чем мы также будем говорить особо). А пока подведем промежуточный итог.
Итак, три предшественника (если исключить И. В. Киреевского): П. Я. Чаадаев, А. С. Хомяков и К. С. Аксаков; а с учетом того, что Константин Аксаков заявил о себе как о философе более чем скромно (по существу он был историк и публицист), можно говорить о двух главных предшественниках Соловьева: «западнике» Чаадаеве и «славянофиле» Хомякове. Ниже мы внимательно рассмотрим их творчество и выделим те принципиальные моменты, которые Соловьев у них фактически позаимствовал (или, выражаясь более деликатно, перенял). Но уже сейчас очевидно, что настоящих предшественников у Соловьева было, как говорится, раз-два и обчелся. А потому, если смотреть на историю русской философии под «соловьевским» углом зрения, то в XIX веке эта история выглядит достаточно условной.
