Так, если верить критику, в художественном мире поэта доминирует не слово-понятие, а слово-образ, которое живет по своей логике и диктует собственные законы. Да, мир этот «сложен», а подчас и «темен», и у читателя нет жесткой опоры для его понимания. Но это вовсе не означает, что нет опоры вообще. Она, как это ни удивительно, – в четкости и продуманности поэтических образов. И. Жданов рисует не столько (внешний) мир, сколько конкретное переживание (внутреннего, душевного) мира: макрокосм и микрокосм у него нерасчленимы, при этом он преодолевает пространственную трехмерность, дополняя ее еще одним измерением – «активного человеческого Я», в котором вещи и явления внешней реальности нередко превращаются в реалии внутреннего мира. «Я» – не субстанция, не монада, не нерасчленимая единица. Микрокосм больше «Я», переживающего себя как манифестацию некоего «пра-Я», личностно оформленного экзистенциального ядра. Разница между ними лишь в том, что одно существует во времени, а второе – вне его. Эта онтологическая раздвоенность порождает пространство и время микрокосма. И если подобная поэзия соединяет суждение с созерцанием, выговаривает мысль образами, идет по пути Мифа, а не Логоса, то это отнюдь не свидетельствует о потере смысла: онтологическая объемность, многомерность предметного мира – одна из главных ее особенностей. Мир ее целен и по-своему логичен. В пределах одного стихотворения эта логика, может быть, и не вполне очевидна, но она проясняется из совокупности текстов. В них поэт рассказывает о своем духовном опыте, используя слова-образы как знаки личного, субъективного мироощущения, то есть – свой язык с присущими ему законами, нюансами и оттенками. И если последний расходится с общеупотребительным, то ведь у каждого читателя есть альтернатива: либо не принять, отказаться от понимания чуждого языка, либо судить поэта по его же собственным законам и читать на его языке.
…Какая же из двух представленных оценок является верной?
Ошибочность первой вроде бы очевидна. Но во всем ли она ошибочна? А главное – можно ли безоговорочно признать абсолютную слепоту профессиональной интуиции Н. Славянского?..
Так или иначе, но из общей неправоты последнего, казалось бы, с необходимостью должна следовать правота Н. Александрова. В действительности же, по серьезном размышлении, никакого следования здесь обнаружить не удается.
Все дело в том, что Н. Славянский допускает непростительную ошибку, отказывая поэту в каком бы то ни было мировоззрении и осмысленности его поэзии. Чувствуя нечто совершенно противоречащее и чуждое его художественному вкусу, критик, к сожалению, так и не смог по существу разобраться в творчестве поэта и дать вполне адекватное обоснование своего неприятия. В свою очередь Н. Александров, без сомнения, положительно оценивает поэзию И. Жданова и предлагает некое ее осмысление. Однако вся беда в том, что сплошь благожелательная, апологичная оценка, данная им, стала возможной только благодаря заведомо ограниченному, слишком общему и даже схематичному в чем-то анализу творчества поэта. Ведь он даже не пытается начать разговор о подлинно мировоззренческих, религиозных, содержательно-личностных вопросах, с ним связанных, с первых же слов резко отсекая такую возможность следующим заявлением: «Теперь уже всякий знает, что, если не все, то весомое количество бед, как литературных, так и социальных, происходит от претензий русской классической литературы на глобальность, безусловную истину, что мессианский пафос отечественной словесности прямо привел к тоталитаризму, что всякого рода слова о “глубине”, “духовности”, “истине” суть проявления все того же тоталитарного (параноидального…) сознания».
«Всякий знает» – а если не знает, то
В свое время Лев Толстой требовал от истинного искусства, от всякого истинного художника
К счастью, уверовать в такой смелый вздор не позволяет хотя бы элементарное здравомыслие.