«Каждая реальность явлена в другой как нарушение ее законов, как выход в новое измерение, поэтому образ становится цепью метаморфоз, охватывающих Реальность как целое, в ее снах и пробуждениях, в ее выпадающих и связующих звеньях» [24, с. 145]. Метареалисты «духовно пребывают в многомерном континууме, где соприкасаются все времена и сознания от неолита до неоавангарда». Вместо метафоры, поясняет Н. И. Полянская, они прибегают к другой поэтической фигуре, которая близка тому, что древние понимали под метаморфозой, они напряженно ищут «ту реальность, внутри которой метафора вновь может быть раскрыта как метаморфоза, как подлинная взаимопричастность, а не условное подобие двух явлений» [там же].
Однако, задаваясь вопросом «почему мы решили, что поэзия должна быть скроена по мерке человеческого “я”?», М. Эпштейн явно дает этому «я» слишком вольную интерпретацию. Я хочу сказать, что, принимая во внимание достижения философии и литературы ХХ века, он просто обязан был признать, что и поэзия так называемых «метареалистов» скроена именно по мерке человеческого «я», – даже, вернее всего, в большей степени, чем во все предыдущие эпохи, с той лишь разницей, что «я» это значительно сузилось в отношении своего духовного (духовно-религиозного) состава и стало чересчур гипертрофированным в отношении неудержимо работающего интеллекта («авторского сознания»). «Структура», «множественность», «новое измерение», «величие уплотнившегося пространства», «многомерный континуум» и т. д. – все эти характеристики новой поэзии являются не чем иным, как «реакцией» на результаты доминирующей работы последнего.
Эту мысль как раз и подтверждает наблюдение самого М. Эпштейна над стихотворением И. Жданова «Расстояние между тобою и мной – это и есть ты…», в котором тема любви «рассматривается… скорее с точки зрения топологии или геофизики, чем законов психологии, “человековедения”». То же с вышеназванной «Реальностью»: абстрактная, гипостазированная «структура» ее (подлинная или нет, кажется, не поддается верификации) еще может быть получена «метареалистами», но вот дойти до Реальности как целого – им явно не удается. В открываемой «множественности реальностей» при желании можно распознать некоторые диалектические черты и новоевропейской монадологии, и классического немецкого идеализма в лице И. Г. Фихте, и – благословленного философией жизни и феноменологией – экзистенциализма, и онтологической герменевтики, и теоретического комплекса постструктурализма-деконструктивизма-постмодернизма, и американского или французского персонализма на новой оригинальной литературной почве в эпоху гибели «фаустовской культуры». И не потому ли так остро ощутима ошибка в выборе термина: не «мета-», а «субъективным полиреализмом», со всеми полагающимися оговорками, было бы логичнее назвать данное направление [ср. эти соображения с идеями «пастиша» и «бриколажа», «полистилистики» и «монтажности» текстов и образов применительно к творчеству И. Жданова: 22, с. 6, 9–14]. Вполне обоснованным поэтому оказывается следующий тезис И. Кукулина: «“Метареализм” сам по себе на дальнейшее развитие поэзии повлиял мало, а самого “метареализма” в некотором смысле вообще не было. При этом проблематика, стоящая за “метареализмом”, была и остается реальной – но по многим причинам она не была в свое время адекватно опознана» [22, с. 4]. По справедливому мнению исследователя, от должного внимания ускользали, прежде всего, специфика и различие «авторских психологий и авторских стратегий» [22, с. 13].
В сущности, вопреки ошибочным выводам М. Эпштейна, надо признать, что отсутствующий центр не столько касается лирического героя, или же «я» как такового, сколько свидетельствует об утрате строго определенного и единственного духовного начала. Следовательно, намеченные параллели с той или иной известной философской системой оказываются отнюдь не случайными. И если с большинством из них связь «метареализма» либо чисто внешняя, либо косвенная, либо частичная, то в этом ряду есть все же одно решающее исключение – связь с философией персонализма, главным образом – с французской его ветвью (Э. Мунье, П.-Л. Ландсберг, Ж. Лакруа, М. Недонсель, Г. Мадинье, П. Фресс, П. Рикёр, Ж.-М. Доменак и др.), через П. Рикёра ведущая также к герменевтике.
Каковы же основные идеи персонализма, особенно значимые в контексте проводимой мной идентификации?