Шурик даже не усмехнулся.
Шурик знал коммунальное бытие.
Это легко сказано — зверство и безысходность.
Именно в таких зверских и безысходных квартирах произрастают самые диковинные извращения и уродства, возникают самые диковинные религиозные секты, подрастают на страх людям Кости-Пузы, Соловьи, Дерюковы. Именно в таких зверских и безысходных квартирах среди банок с солеными огурцами можно увидеть гранату Ф-1 в рубчатой оболочке и совершенно случайную книжку с идиотическим названием вроде этого: „Восход звезд. История Понта".
Честно говоря, подумал Шурик, для полной картины жителей коммуналок логично бы и хоронить в братских могилах...
Все путем, все, как у всех. Правда, намного свирепей, намного круче.
Я не могу этого читать!
Шурик отложил вырезки.
У меня голова идет кругом. Я не знаю, что правильнее — ненавидеть или жалеть? Это Роальд все знает о ненависти и сострадании. Меня на то и на другое не хватает. Я могу только ненавидеть или только сострадать. И, похоже, мне лучше удается первое...
Охотно верю.
Не раз уже обували.
„Барон! Барон!..“ — донеслось откуда-то издалека, кажется, из-за магазина „Русская рыба".
Как ни странно, голос тоскливый, но полный надежды, успокоил Шурика.
Что, собственно, произошло? Встречусь с Анечкой, поговорю с Врачом, проверю способности Лигуши, а завтра пятнадцатое...
Роальд твердо сказал: с шестнадцатого хоть в Марий Эл!
Допивая свой бедный кофе, Шурик как будто заново, как будто впервые, очень внимательно всматривался в дымку березовых и сиреневых ветвей, в прозрачный утренний воздух над первооткрывателем, которому кто-то сочувственно натянул на разбитую голову целлофановый пакет.
Константин Эдмундович, впрочем, не выглядел сломленным, серп в его откинутой руке угрожающе поблескивал.
В Т., в сущности, ничего не изменилось.
Да и не могло измениться.
Можно менять форму грелки, делать ее круглой, квадратной, прямоугольной или ромбической, можно украшать ее аппликациями и вологодскими кружевами, все равно грелка останется грелкой...
Что нужно сделать, чтобы изменить жизнь в Т.?
К черту!
Шурик поднялся.
Сразу за площадью начинался пустырь.
Когда-то там начали возводить современную гостиницу, подняли целых семь этажей, даже застеклили, но на этом все и кончилось. Стекла выбили и разворовали, рамы унесли, забор, окружавший стройку, повалили, а под капитальными кирпичными стенами, в белесых полувытоптанных зарослях лебеды, действительно обосновались беженцы из солнечного Таджикистана. Заграничный кишлак, совсем как в старом кино, был слеплен из картонных коробок и деревянных ящиков. Иногда в кишлак забредали местные алкаши. Их никто не гнал, русских в кишлаке держали за туристов.
Смутная жизнь...
Оглядываясь на картонные хижины, Шурик пересек пустырь и свернул на Зеленую.
Эта улица всегда была зеленой. Шурик помнил, лет десять назад в канаве под трансформаторной будкой цвела ряска. Веселый ярко-желтый ковер, радость домашних уток.
Цвела ряска и сейчас, уток не было...
Дом номер восемнадцать стоял в глубине довольно обширного, но запущенного двора. На скамеечке под открытым окном уныло ждал человек в тапочках, в простых вельветовых брючишках, в потертой байковой рубашке. На круглой голове красовалась кепка с большим козырьком. Сдвинув кепку на загорелый лоб, он недоброжелательно взглянул на Шурика:
— Живая очередь.
Шурик огляделся. Кроме них во дворе никого не было. Успокаивая человека в кепке, Шурик кивнул:
— Нет проблем.
