— Зря ты остановился! — Врач прямо кипел. — На слизняка не похож, руки крепкие! Какого черта остановился? Тут ведь надо лишь просчитать последствия.
И быстро наклонился к онемевшему Печатнову:
— Последствия просчитал?
Неясно, что из сказанного Врачом дошло до сумеречного сознания слесаря Печатнова, но он кивнул:
— Я что это... Запросто...
— Ну вот, молодец! Серьезно настроен! — обрадовался Врач. — Учти, Печатное, я человек прямой, плохому не научу, но сочувствовать тоже не стану. Учти, что таких, как ты, сотни и сотни тысяч. Взялся убить Лигушу, убей! Но сам! Сразу! Если уж садиться в тюрьму, то с приятными воспоминаниями. Закон такой: можешь до чего-то дотянуться, дотянись! Трезвый, трезвый подход, Печатное!
— Так я что?.. Я и не пью... Разве по праздникам...
— Я о другой трезвости.
— А я его все равно убью! — вдруг почему-то прорвало Печатнова. — Сядет, гусак, и твердит, твердит: пожара боись, пожара боись, Печатное. Дескать, домик у тебя деревянный, сухой, вспыхнет — спалишь полгорода! Вот год как рвет душу. Я лучше его убью, чем ждать пожара!
Они сумасшедшие, подумал Шурик, снимая кофейник с плитки. Почему у Роальда все приятели сумасшедшие?
— Ты прав! — возликовал Врач, выслушав хмурые откровения Печатнова. — Убить Лигушу! Восстановить справедливость! Успокоить душу! Одно мгновение, зато звездное! Ты прав!
И вонзил в Печатнова буравящий взгляд:
— Способ?..
Он кричал так, что его могли слышать на улице.
— Способ? Молчи! Топор? Наезд машины? Обрез?.. Учти, Печатное, эстетика в этом деле немаловажна. Не станешь же ты в самом деле размахивать окровавленным топором?..
Что он несет? — оторопел Шурик.
Чашку с горячим кофе он поставил перед Врачом, тайно надеясь на то, что Врач нечаянно ее опрокинет, а значит, опомнится. Но Врач, жадно хлебнув из чашки, без промаха сунул ее обратно в руки Шурика.
— Никогда не стесняйся своих желаний! — прорычал он, не спуская глаз с загипнотизированного Печатнова. — Хочешь убить, убей! Только не делай из этого проблемы. Не надо рефлексии. Ты имеешь право на все! Сам факт твоего появления на свет дает тебе право на обман, на насилие, на измену, на многоженство. Единственное, о чем ты должен помнить — последствия! Подчеркиваю, Печатное, последствия! Оно ведь как? Пять минут машешь топором, а потом пятнадцать лет вспоминаешь.
Врач выпрямился и рявкнул:
— Ты уже сидел?
— Нет, — испугался Печатнов, вскакивая со стула.
— Тогда читай специальную литературу. Я укажу, что тебе понадобится в камере. Ты, наверное, слышал, наши тюрьмы самые плохие в мире. Может, правда, где-нибудь в Нигерии... Или в Уганде... — поправил он себя. — Но в Уганду тебя не пошлют. А наши тюрьмы, это я точно скажу, дерьмовые.
— Так я... Я это... — бормотал Печатнов, то надевая, то стаскивая с головы кепку. — Я еще думаю... Че так сразу?.. В Уганду зачем?..
— А как? — со значением спросил Врач. — Если уж падаешь, так падай осмысленно. Истинное падение всегда осмысленно, потому им и гордятся.
Врач снова протянул руку за чашкой и сделал основательный глоток:
— Хороший кофе, правда, Печатнов? В тюрьме такого не будет. В тюрьме вообще никакого не будет. Ну, разве морковный. Ты же к авторитетам не относишься, у тебя и морковный там отберут. А этот кофе, Печатнов, называется Пеле. В честь футболиста, помнишь такого? Запомни. Пеле. Гол! Сколько забили? В тюрьме вспоминать придется. Вечера в тюрьме долгие, особенно зимой. Грязь, холод. Ты вообще-то что любишь? Детей и баранину? Это хорошо. В тюрьме не будет ни того, ни другого. Твоя дочь, говоришь, в третьем классе? А сын во втором? Считай, им повезло. Лучший возраст для чрезвычайно острого восприятия новостей. В таком возрасте все воспринимается очень живо. Отец-убийца! Им будет что рассказать! Такая новость наполнит их сердца гордостью. В самом деле! Зарубить топором такое большое существо, как Лигуша! Ты топором будешь его рубить?
Он перегнулся через стол и длинной рукой потрепал потрясенного слесаря по плечу:
