Помещение, куда мы вошли, было разделено на две части. В одной располагались, сделанные из грубых толстых досок, столы, с двух сторон которых стояли лавки, отполированные задами посетителей до блеска. Один стол, по-видимому, приготовленный к приёму гостей, был накрыт белой скатертью с вышивкой по углам. В другой части помещения стол был один, но преогромный и поставленный поперёк помещения; за ним высилась печь, похожая на русскую, в зеве её весело перемигивались красные угольки. У печи стоял тот самый мужчина, что выходил обниматься со Стефаном во двор.
Мужчина повёл рукой, указывая на стол, и что-то сказал. Я подошла ближе и, силясь понять, о чём он говорит, рассматривала предметы на столе. Подоспевший Стефан перевёл:
– Пока будут готовить заказ, он предлагает посмотреть, как он будет печь лепёшки с сыром.
– Стефан, спросите, пожалуйста, мне можно поучаствовать?
Брови пекаря поднялись, поехавшая вверх кожа сдвинула с места пилотку, мужчина принялся поправлять её и решился – пригласил перейти на свою сторону стола. Он крикнул несколько слов в приоткрытую дверь, расположенную за печью. Оттуда выбежала девушка с фартуком и косынкой в руках. Пока я мыла руки и обряжалась в поварёнка, пекарь выгреб угольки из печи и закрыл её зев заслонкой. Он критически оглядел меня с ног до головы и вновь повёл рукой в направлении стола.
– Прошу, тесто надо мять.
– Обмять, – механически исправила я перевод Стефана.
Мягко-упругое тесто покоилось под полотенцем, я отрезала кусок и принялась обминать, катая и приминая одной рукой. «Почему слова старухи вызвали такую странную реакцию? – продолжала я терзать себя вопросами, – Серёжа и сейчас смотрит на меня так, будто размышляет: а стоит ли продолжать отношения?» Я раскатала колбаску, порезала её на одинаковые кусочки, обмакнула каждым срезом в муку. Пекарь подал мне скалку. Я отрицательно покачала головой.
– Я не умею ровно раскатывать. Вы раскатайте, а всё остальное я сама сделаю.
– Нет-нет-нет. – Он помотал головой. – Сама напросилась, всё сама и делай!
«Серёжка, я же ничего о тебе не знаю! Я знаю только то, что ты сам о себе рассказал. А если я, и правда, нужна лишь для того, чтобы попасть в члены клуба?.. Да нет! Глупости! Для этой цели можно было подыскать красивую и молодую барышню, не меня…»
Я осмотрела кривоватые лепёшки и взглянула на пекаря. Он снял салфетку с первой, из выстроенных в рядок кастрюлек, и сказал:
– Начинка.
Я заглянула в кастрюльку.
– Сыр с зелёным луком, – он снял салфетку со второй кастрюльки, – сыр с тмином, – и дальше перечислил все по порядку, – сыр с петрушкой, сыр с укропом, сыр несладкий, сыр сладкий.
– У нас это называется творог, а такие лепёшки называются шаньги. Моя бабушка такие пекла.
Пекарь повторил вслед за Стефаном:
– Ше-ньги.
– Да, шаньги. Я больше любила пустые шаньги – это лепешка, смазанная сметаной.
– Меня научила, – пекарь указал пальцем на себя, – моя бабушка, у нас никто такие лепёшки не делает.
– Как вашу бабушку зовут?
– Люба.
– Как?! – Потрясённая совпадением, я уставилась на него. – Мою бабушку тоже Люба зовут, Любовь.
– Моя бабушка уже умерла.
– И моя… умерла.
Я взялась за первую кастрюльку и, не глядя на Серёжу, спросила:
– Серёжа, ты шаньги будешь кривоватые мои или приготовленные мастером?
– Твои, Маленькая, – ласково ответил он.
Я взглянула на него, не только голос, но и глаза его светились лаской – растерянность прошла, он вновь улыбался. Я засмеялась.
– А с какой начинкой?
– С лучком.
Я сделала две шаньги с зелёным луком и взглянула на Стефана.
– А в… ты, Стефан?
– С петрушкой и с укропом.
Поспешность ответа была приятной, он будто ждал моего вопроса, и я обрадовалась, что он тоже выбрал мои шаньги. Для себя я наполнила шаньги творогом несладким. Осталась одна свободная лепёшка, взглянув на рядок кастрюлек, я раздумывала, какую начинку выбрать, протянула руку за творогом с луком. Пекарь остановил меня, вновь обратившись к приоткрытой двери, что-то крикнул. Из двери выбежала та же девушка, на этот раз с банкой домашней сметаны в руке.
– Благодарю. – Я смазала сметаной оставшуюся лепёшку и указала на неё пекарю, – это для вас, попробуете, вдруг понравится.
Аромат свежей выпечки дразнил обоняние – мы были голодны, был уже шестой час дня, а мы не обедали. Наконец, пекарь достал шаньги из печи и сбросил их на стол, я протянула руку, но, даже не коснувшись, отдёрнула её. Пекарь засмеялся и подал мне варежку. Уговаривать меня было не надо, я нахлобучила варежку на руку и взяла шаньгу. Осторожно откусила от золотистого края, покатала кусочек во рту и с наслаждением стала жевать. Пекарь взял шаньгу и без варежки. Глядя друг на друга, мы откусывали помаленьку и мычали, показывая друг другу большой палец. Проворчав:
– Лучше обжечься, чем захлебнуться, – к нам подошёл Серёжа и, едва надкусив шаньгу, присоединился к мычанию.
Неулыбчивый Стефан тоже не стал дожидаться, когда угощение будет подано на обеденный стол. Я часто ловила на себе его внимательный взгляд. Мне было приятно, что его равнодушие сменилось интересом.
