«Но столь же поразительный прогресс имеет место и в сфере размножения людей и формирования человеческой природы. Раньше говорили: “Собаку можно обучить новым трюкам, но ее породу не изменить”. Но сегодня ситуация иная.
Несколько лет назад спектакль под названием “Россумские универсальные роботы” потряс Лондон. Появление таких существ вполне вероятно уже в ближайшие полвека. Их не будут собирать из отдельных частей и компонентов, их станут выращивать под стеклом. Кажется, уже сегодня мало кто сомневается в возможности воспроизвести в искусственной среде весь цикл, который сейчас приводит к рождению ребенка. Благодаря вмешательству в умственное развитие таких существ, экспертным предложениям и лечению изъянов на ранних этапах развития мы будем создавать существа, специализирующиеся либо на умственном труде, либо на физическом. Производство существ, которые, скажем, отличаются превосходным физическим развитием при менее развитых умственных способностях и ограничены в определенных сферах мышления, сегодня уже почти в пределах нашей досягаемости.
Можно, скажем, создать существо, способное обслуживать любые механизмы, но лишенное других амбиций. Наш разум пока в ужасе отшатывается от подобных идей; это противоречит законам христианской цивилизации. Но разве однобокие существа такого типа не вписываются в коммунистические доктрины России? Разве исключено, что СССР, вооружившись всей силой науки, сочтет, будто создание расы, приспособленной к механическим задачам и без каких-либо иных идей, кроме подчинения государству, максимально гармонирует со всеми его целями? Нынешняя человеческая природа жестка и устойчива. Она забрасывает искры гениальности в темнейшие и самые неожиданные места. Вполне возможно создать роботов, которые будут полностью соответствовать ужасным теориям коммунизма. В этой философии нет ничего, что предотвращало бы их разработку».
Однако в последующие два года внимание двух друзей было занято призраком не коммунизма, а фашизма. Круг знакомства Черчилля с представителями научных кругов начал стремительно расширяться.
«Был один момент — не могу сказать, сколько он продолжался, — когда мир объяло огнем, а людей ужасом», — писал Черчилль. Он имел в виду происшествие на Манхэттене, когда он ехал в такси к дому своего друга Бернарда Баруха. Черчилль потерял точный адрес, но помнил, как проехать туда от Центрального парка по Пятой авеню. Добравшись, он шагнул из кабины на холодный воздух, но, переходя дорогу, инстинктивно, по британской привычке, посмотрел сначала направо, а не налево.
Его сбила машина, за рулем которой сидел мистер Марио Контасино. Она мчалась на скорости под шестьдесят километров в час.
«А потом был удар, — вспоминал впоследствии Черчилль. — Я почувствовал его на своем лбу и поперек бедер. Но и кроме тех ударов был сильнейший толчок и, как следствие, сильнейшее сотрясение мозга. Оно затмило все, кроме мыслей. До сих пор не понимаю, почему я не разлетелся на куски, как яичная скорлупа, или меня не раздавило, как ягоду крыжовника».
