Ее лицо приобрело человеческие черты – и вновь слишком хорошо знакомые Джекобу. На него смотрела мать, такая молодая, какой он знал ее только по фотографиям. Увидев ее, он застыл, как посеребренный паук, но Лиска потянула его за собой. Она кричала на него, когда он снова и снова оглядывался на Шестнадцатую, – из-за лица, украденного Игроком, должно быть, давным-давно. Они мчались вниз по склону, через заросли колючего кустарника, мимо деревьев, трава под которыми пахла гнилыми яблоками.
Шестнадцатая с охотой не торопилась. Она следовала за ними не спеша. Страх жертв явно доставлял ей удовольствие.
Вода. Но их окружали только трава и гниющие листья, и Джекобу хотелось остановиться лишь для того, чтобы в последний раз поцеловать Лиску.
Шестнадцатая ускорила шаг.
Они спотыкались о корни и сухие ветки, поднимали друг друга на ноги. Может, Лиска спаслась бы, поменяв обличье!
Рой комаров он поначалу принял за порождение собственного отчаяния. Пруд. Едва заметный под прелой листвой, плавающей на поверхности солоноватой воды. Джекоб прикрыл собой поскользнувшуюся на прибрежном иле Лиску. Она зашла в воду, а он, зарыв пальцы в ил, швырнул влажную землю в лицо Шестнадцатой. Это было все еще лицо его матери. Стеклянные пальцы лихорадочно стирали ил с родных черт, но там, где налипла земля, кожа уже стала шершавой, как кора.
Пруд был неглубоким: вода едва доходила им до груди, но Шестнадцатая остановилась в шаге от берега. Лица сменяли друг друга, как в калейдоскопе из сотен украденных жизней. Лиска обвила Джекоба руками. Вода была теплой, и прелая листва обволакивала их, словно покрывало. Неужели конец? Здесь, в илистом пруду?
Шестнадцатая смотрела на них, не отрывая глаз, а ноги ее пускали корни. Но вдруг она оглянулась.
Покрытая тиной вода пошла рябью.
Это гость чудесный, ветер поднебесный…[29]
Шестнадцатая улыбнулась, словно ветер прошептал ей что-то на ухо.
– Все кончено, – сказала она. – Твой брат нашел ее.
Несколько секунд казалось, что она все-таки поддастся искушению довести охоту до конца. Но она превратилась в стекло. И исчезла.
Олень поднял из травы голову, не помня, что рога, его гордость, он носил не всегда. Она вернулась, как мелодия, которой очень недоставало музыке вселенной. Однако песня ее звучала слабее, чем обычно.
Олень последовал за ним, тем единственным звуком, хранившим то, что когда-то составляло его сущность. А там стояла она – в покрытом паучьими нитями платье. Только нить у нее в руке была золотой. Олень встал рядом с ней, и Фея зарылась лицом в его шею.
Цветы и листья, которыми поросла карета, надежно спрятали бы ее от посторонних глаз в любом лесу, здесь же, среди синих гор и желтой травы, они лишь выдавали, что она приехала издалека.
Спешившись, Уилл притаился за мертвым деревом.
Рядом с каретой стоял олень. Рога у него были до того раскидистыми, что Уилл не смог бы их обхватить. Две лошади выискивали в желтой траве те травинки, которые были зелеными, как они сами. Одежды человека, надевавшего на одну из них уздечку, напомнили Уиллу о Шахерезаде и сказках из «Тысячи и одной ночи» – любимой книги его матери. Но Уилл давно уже не мог ответить, что было сказкой – воспоминания о ней или то, что у него перед глазами.
Фея стояла на коленях в траве рядом с каретой. В сумерках ее зеленое платье стало почти таким же черным, как надвигавшаяся ночь. Увидев ее, Уилл потерялся в видениях из прошлого.
Забытые картины: день, когда Хентцау привел его к ней, время, проведенное у нее. И ночь, когда она его отпустила. Все они были такие измученные. Измученные, преданные, половина из них мертвы… Кого он имеет в виду, говоря «они»? Себя и выживших гоилов. Джекоб тоже там был, и Лиска, среди пленных людей. Из-за него. Но тогда он уже не знал, что у него есть брат.
А может, не хотел этого знать.
Околдованный…
Олень посмотрел в его сторону. Что он видит? В сумрачном свете умирающего дня даже Уилл едва различал силуэт Семнадцатого. Шестнадцатую он не видел уже несколько часов.
Уилл достал из-за пазухи бездонный кисет.
Фея встала.
Уилл стянул с арбалета бездонный кисет, однако руки, казалось, не слушались. «Это все ее колдовство, – нашептывало серебро под пальцами. – Защищайся!» Но что, если гоил прав и она навсегда заберет с собой нефрит? Он с ужасом осознал, что истосковался по камню.
Фея взглянула на него. Как она прекрасна!
Олень хотел загородить ее собой, но один взмах ее руки – и ноги ему оплели побеги, не давая пошевелиться, как бы он ни сопротивлялся, бодая путы рогами.
