Джекоб по-прежнему не приходил в сознание, и Лиска не могла избавиться от ужасной мысли, что его душу она оставила в избушке, а Сильвен несет лишь пустую оболочку.
Как и предупреждала внучка Бабы-яги, их снова нашел ворон. Лиска бросила платок – и за спиной у них образовалось большое озеро. Ворон собрался его перелететь, но хозяйка позвала его назад. Баба-яга стояла на берегу в платье с такой же пестрой вышивкой, что и рушник, с помощью которого Джекоб спас Лиске жизнь, и глядела им вслед, а потом резко развернулась и скрылась за деревьями с вороном на плече. Возможно, старуха увидела в озерной воде лицо внучки и упрек в ее глазах.
Но Лиса все шла и шла, пока лес окончательно не остался позади, и остановилась, лишь когда перед ними простирались одни поля да луга. Ханута заходился таким ужасным кашлем, что его, как жука, опрокидывало на спину. А Джекоб спал. На поля пришли и ушли крестьяне, а он все спал, а Лиска сидела рядом, спрашивая себя: неужели в том лесу она потеряла все, к чему прикипела сердцем?
Джекоб открыл глаза, когда безлюдные поля давно уже заливал лунный свет, и Сильвен ругался во сне. Несколько секунд Лиска не решалась встретиться с ним взглядом, боясь не обнаружить там ничего, кроме пустоты. Но они его вернули! Возможно, в его глазах читалось теперь чуть больше знаний о тьме этого мира. Возможно, Баба-яга украла у него несколько лет жизни – но душу его не удержала, что, как говорят, проделывала нередко.
Джекоб достал из кармана куртки перо. Лиска сразу его узнала, хотя белый пушок запятнала кровь. Перо человеколебедя. Несколько месяцев назад она сама стащила его из одного гнезда. И заплатила за это шрамом на плече.
Джекоб положил перо ей на колени.
Меховое платье появилось так внезапно, словно воплотилась самая заветная Лискина мечта. Лиса гладила мех, который был ей роднее собственной кожи, а другой рукой утирала слезы.
Все потеряно и обретено вновь.
– Все равно ты не должен был туда возвращаться. Это всего лишь платье.
– Ясное дело, – сказал Джекоб, потирая разбитый лоб. – Всего лишь платье.
Лиска едва не поцеловала его в губы, чтобы ощутить вкус его улыбки. Она чуть не забыла: это запрещено.
Темная исчезла. Бесследно, будто ее поглотила река, которую она наполнила мертвыми казаками. Можно было подумать, что она никогда и не пересекала границы с Варягией! Однако и кучер почтовой кареты, которую Неррон остановил, безуспешно проискав Фею целых два дня, и деревенский кузнец, и встретившиеся Уиллу с Нерроном этим утром бурлаки – все они клялись, что Темная на пути в Москву, чтобы дать царю целые армии человековолков и человекомедведей. И тогда Варягия одолеет гоилов, и разбойничий Альбион, и горбатого короля Лотарингии. О золотые времена! Описывая их, скрюченный подагрой кучер нес какую-то невнятицу с видом счастливого ребенка. И даже бурлаки на берегу, день за днем тянувшие грузовые баржи по слишком ленивой воде, со ссадинами на плечах и полумертвые от перенапряжения, с тем же восторгом предавались мечтам о славных временах, которые Фея принесет их родине.
Говорят… сказали… кто-то слышал… Неррон хотел бы найти более конкретное доказательство того, что Фея действительно направляется в Москву. Но Семнадцатый все больше терял терпение и каждый чертов день будил гоила еще до рассвета. На плечах Неррона уже остались серебряные отпечатки его пальцев.
Почтовая карета давно скрылась за деревьями, а Уилл все стоял и смотрел на дорогу. В это хмурое утро Щенок был даже молчаливее обычного. Видать, ему опять снились сладостные сны. Еще бы! Шестнадцатая по-прежнему сидела с ним каждую ночь. Неррон почти ревновал. Бездонный кисет с арбалетом Бесшабашный-младший все еще носил при себе, иногда под рубахой, иногда в кармане куртки. Братец, похоже, ничего не рассказывал ему о коварстве волшебного оружия. Один лорд Оникс однажды заколол магическим кинжалом двоих из собственных детей. Но Неррон, верный своему намерению не заботиться о мягкокожем, не поведал Щенку ни об этом кинжале, ни о магическом мече, которым четвертовали жену одного альбионского правителя. Вместо этого он забавлялся, представляя, как сообщит Джекобу Бесшабашному, что у его младшего брата благодаря Бастарду вновь каменная кожа. Постепенно эта фантазия стала одной из его любимых. Второе место с небольшим отрывом занимала та, где он возвращал Щенка своему сопернику в виде серебряной статуи.
– Не думаю, что она собирается в Москву.
Это прозвучало неожиданно.
– В самом деле? Она сама тебе это сказала или ты слышал голос во сне?
Джекоб Бесшабашный на иронию ответил бы иронией, но его младший брат оставался до того серьезным, что иронизировать не доставляло никакого удовольствия.
– Я ее чувствую. Так чувствуешь, где солнце, даже если его не видно. – Он абсолютно серьезно схватился за сердце. – Возможно, она ближе, чем мы думаем.
Хорошо бы. Не хотелось иметь дело с Семнадцатым, когда тот окончательно потеряет терпение. Неррону казалось, что он видит его за деревьями – дневной свет там подозрительно бликовал.
