– А как, по-твоему, она переправилась через реку?
Хорошо, что эта невинная овца далеко не так легко читает по гоильским лицам, как Неррон – по лицам людей.
– Проехала по воде, как же еще. Разве она никогда этого не делала, пока ты охранял ее драгоценного и у тебя еще была приличная кожа?
Как же он смотрит на Неррона всякий раз, когда тот не особо с ним церемонится! Будто неожиданно выясняется, что Неррон людоед.
– Не знаешь, как далеко до ближайшего моста?
– Мост? Гоилам они не нужны.
О боязни воды Щенок, похоже, не помнил.
Порой Уилл представлялся Неррону гусеницей, которая забыла, что однажды уже вылуплялась и становилась бабочкой.
Что-то на берегу уловило солнечный луч. Ага, вот и они. В лицах отчасти прибрежный ил, отчасти река и небо. Неррон распознавал их все лучше. Иногда они отражали то, что перед ними, иногда – то, что позади, а порой картинки менялись так же произвольно, как и лица. Зеркальцы держались подальше как от ив, между которыми еще висели обрывки сети Феи, так и от реки. Неррон подозревал, что воду они любят не больше, чем он.
Бастард им покажет, для чего нужен гоил!
Ближайший туннель он нашел примерно в миле к югу от того места, где Фея расправилась с казаками. На мозаике на входе были изображены ящерицы и летучие мыши. Судя по стилю мозаичных изображений, туннелю было около тысячи лет. Страх гоилов перед водой древнее большинства построенных людьми мостов, а в этой местности сеть подземных туннелей особенно плотная, потому что еще восточнее находились Затерянные Города. Самый большой из них был якобы полностью выстроен из малахита. Мать Неррона рассказывала ему о нем, когда он стыдился прожилок в своей ониксовой коже. Она описывала этот город в мельчайших подробностях, и в конце концов он поверил, что видел его собственными глазами. Когда-нибудь…
Большинство людей медлят, прежде чем войти в туннель, особенно в такой, где ступени круто уходят вниз. Но только не Уилл Бесшабашный. Этот исчез внутри, не дожидаясь Неррона. Может, гусеница все же что-то да помнит?
А зеркальным существам, конечно, не нужны ни туннели, ни мосты.
Она вся состояла из разных цветов. Они сплетались в узоры на ее коже и костях. Красный. Зеленый. Желтый. Синий. Открыв глаза, Лиска почувствовала на себе ткань, почти такую же теплую, как ее мех.
Кто-то склонился над ней.
Ханута. Что он здесь делает? Где она?
Рядом с Ханутой стоял Сильвен. Всегда к вашим услугам, ma jolie…[20] Мысли в голове путались, будто думал кто-то другой.
– С возвращением! – Ханута с такой нежностью погладил единственной рукой Лиску по щеке, что она на секунду почувствовала себя ребенком. В глазах у него стояли слезы – очень непривычное зрелище. Что случилось? Если бы она только помнила. Такое ощущение, будто она проспала сто лет, словно выздоровела после длительной болезни.
– Принеси ее одежду, Сильвен, – сказал Ханута. – В седельной сумке есть еще какая-то.
Где он?
– Альберт, а где Джекоб?
Ханута, хмыкнув, принялся заряжать револьвер. С одной рукой это непросто.
– Accouche qu’on baptize! – Сильвен отобрал у него оружие и патроны. – Да скажи ей уже. Все равно ведь узнает. Она умнее всех нас троих, вместе взятых.
Лиса пригляделась к ткани, под которой пришла в себя. Птицы, цветы – колдовская вышивка. Раздобыть такую трудно, а оплатить еще труднее.
– Где он, Альберт?
Когда к Хануте обращались по имени, он становился похож на ученика, которого вызвали к доске.
– Альберт!
– Да-да, хорошо, – проворчал Ханута, забирая у Сильвена заряженный револьвер. – Пойду проверю, как он там. Но ты останешься здесь.
Сильвен взглянул на ее лошадь. Лиска поняла почему еще до того, как запустила руку в седельную сумку. Меховое платье и Джекоб – она просто не могла их потерять. И вот их нет. Этот лес показался ей самым мрачным местом, где она когда-либо бывала.
– Он ведь опять пошел к ней, да? – (Снова этот хорошо знакомый страх – самая ужасная расплата за любовь.) – Как ты мог отпустить его? – накинулась она на Хануту.
– А как, по-твоему, мы могли его удержать? – огрызнулся Ханута. Сильвен напоминал побитую собаку. И того, кто знает, что чувствуешь, потеряв самое дорогое в жизни.
