Джекоб уже стоял рядом с царем. Николай III расположился в украшенной цветами ложе в другом конце зала – со своей нынешней фавориткой. Ходили слухи, что в ее жилах течет русалочья кровь. Учитывая зеленоватый оттенок ее волос, в это легко верилось. Мужчину, которому она сейчас улыбалась, Лиска впервые видела в штатском. Кмен, первый король гоилов. Фрак он, вероятно, надел для того, чтобы подчеркнуть, что намерения у него исключительно мирные. При свечах его карнеоловая кожа сверкала, как медь. Лиске безумно хотелось бы знать, что он сейчас говорит Джекобу. Телохранители короля немного нервничали, глядя на столпотворение у ложи. Совсем недавно ониксы совершили еще одно покушение на Кмена, при котором погибли трое из его телохранителей. Неужели король проделал столь дальний путь только ради того, чтобы лично скрепить союз с царем? Или все-таки из страха, что его возлюбленная сделает варягам какое-то заманчивое предложение? «Кмен не знает слова „страх“» – так говорили о короле гоилов даже его враги. А слово «любовь» – знает? А ревность? Или гнев на убийцу сына? Если Фея убийца. Джекоб в этом сомневался, и не он один. Хотя за последние недели много мужчин заплатили жизнью, попавшись ей на пути.
Казалось, Москва затаила дыхание в ожидании Темной, даже в этот вечер, даже в этом зале. И разве найдется более подходящий повод явить себя, чем бал у царя. Всякий раз, стоило церемониймейстеру возвестить о прибытии очередного гостя, все взгляды обращались на двери – и взгляд Кмена тоже.
– Вы позволите пригласить вас на следующий танец?
Перед Лиской склонился офицер в варягской форме, красивый как картинка.
Заиграл оркестр, и музыка разлилась по залу, как дурманящий аромат, противостоять которому не могли ни Селеста, ни лисица. Красивый офицер не говорил на ее родном языке, не знал и альбионского с аустрийским. На ее вопросы он отвечал молчаливой улыбкой, напоминая Лиске, что она находится в далекой, чужой стране. К сожалению, танцевал он далеко не так хорошо, как Людовик Ренсман, который как-то раз, на устроенном его отцом празднике, обучил Лиску нескольким новомодным виенским па. Ей приходилось прикладывать усилия, чтобы уберечь туфли и подол платья от начищенных до блеска офицерских сапог. А Джекоб все еще стоял между царем и Кменом.
На следующий танец Лиску пригласил министр, оказавшийся куда лучшим танцором, чем красавец-офицер, и свободно изъяснявшийся по-лотарингски. Но узнать от него можно было только придворные сплетни: о новой любовнице царя (очевидно, не той, что сейчас стояла рядом с ним), о лучшем московском портном, о самом знаменитом шляпном мастере… Министр явно полагал, что круг тем, интересующих женский пол, весьма ограничен. Лиске очень хотелось, чтобы оркестр играл громче и музыка заглушала весь этот вздор. Голос министра встревал между струнными и кларнетами, как плохо настроенный инструмент.
Третьим ее поклонником стал адмирал, чьи потные ладони оставляли на красном шелке платья влажные отпечатки. Когда, мокрыми губами запечатлев на ее руке поцелуй, он спросил, где сможет ее найти, Лиска пожалела, что не предоставила танцевать Джекобу и не пошла вместо него разговаривать с царем о сокровищах. И тут рядом с ней кто-то откашлялся.
– Простите… не уверен, что танцую достаточно хорошо, чтобы соответствовать такому платью и такой партнерше… но обещаю стараться изо всех сил.
Борзой почти не изменился и по-прежнему мало походил на шпиона. Он заговорил с ней на ее родном языке, и лотарингский звучал в его устах очень естественно (если Лиска не ошибалась, он знал больше дюжины языков), но каждое слово он окрашивал в цвета Каледонии: ее серо-зеленых каменистых гор, штукатурки цвета бычьей крови на фасадах домов, долин в рубцах от следов великанцев, соленых озер, в которых отражаются руины замков и рыбаков подкарауливают чудища с железной чешуей. Нигде больше нет таких белоснежных от русалкиных слезок морских берегов и долин, где туман рождает воинов из дождя. Лиска любила Каледонию. И Борзой ей нравился. Она была рада встретиться с ним вновь.
Он был одновременно красив и некрасив и строен как кипарис. Это наводило на ошибочное предположение, что прозвищем он обязан своей внешности. Пепельно-русые волосы непослушно падали ему на лоб, и он постоянно откидывал их, когда говорил. В его необычных для каледонца карих глазах читалась почти обескураживающая мудрость и такое же, как у Джекоба, бесстрашие. Возможно, даже более безоглядная удаль, заставляющая забывать как о себе, так и о других.
– Могу ли я узнать, как зовут это чудесное платье и прекрасное лицо?
Лиска ожидала, что он ее не узнает.
– Селеста Оже. А как зовут вас?
Улыбка выдавала, что он явно доволен собой: верно угадал, на каком языке к ней обратиться.
