Гром грянул в полночь. В эту ночь Марпата остался на сторожевой башне. Он старался не спать, но томительное молчание Урус-хана притупляло бдительность. И все же дрема сразила Марпату, но уже через мгновение он очнулся от непонятного шума. Выглянув в бойницу, Марпата увидел, как по стенам карабкались люди. Марпата понял – войско Урус-хана начало штурм города.
– К обороне! – что есть мочи крикнул Марпата.
– К обороне! – почти одновременно донеслось с ближайшей сторожевой вышки.
В одночасье город пришел в движение. Люди суетились, словно оживший муравейник. Свистели стрелы, со стен на противника сыпались камни, лился вар, но Урус-хан просчитал все. Те минуты, которые он выиграл у спящего города, стали роковыми. Городские ворота поддались натиску вражьей силы, и вскоре хорезмийцы уже орудовали на улицах Хаджи-Тархана.
Едва солнце поднялось над горизонтом, Параскева отправилась к Айгуль. Здесь на кыпчакской земле у нее не было никого, кто мог бы успокоить ее материнское сердце и рассказать о том, что произошло ночью. В эти рассветные часы в городе хозяйничали хорезмийцы, и ходить по улицам было небезопасно, но опасения за сына не позволяли пожилой женщине сидеть дома.
Как и Параскева, Айгуль тоже не спала всю ночь. Шум и суета, наводнившие город, ясно говорили о том, что произошло самое страшное, чего можно было ожидать от долгого томительного противостояния Урус-хана и Черкес-бека. Уже несколько ночей Марпата не ночевал дома, заставляя Айгуль волноваться. Теперь ее беспокойство усилилось еще больше.
Айгуль обрадовалась Параскеве, в надежде, что та принесла ей хоть какие-то известия от ее мужа. Женщина предложила матери эмира разделить с ней завтрак. По мусульманскому обычаю, как полагалось во всех зажиточных домах Хаджи-Тархана, Айгуль поднесла женщине гюль-обдан [41]. Она подвела гостью к массивному мраморному умывальнику и предложила омыть руки розовой водой. Смешанная с дорогим розовым маслом, вода источала тонкий аромат цветов. Параскева все еще не переставала удивляться чудесам бытовых удобств в домах хаджитарханцев, и с интересом смотрела, как убегала из умывальника в канализационную трубу воду.
– Утекает куда-то в неизвестность, – улыбнулась она.
– К ангелам, – в тон ей вторила Айгуль, – и они помогут нам, ведь в каждой капле розового масла находятся по тысяче ангелов…
Айгуль приказала принести угощение. Скоро перед Параскевой уже стояли жареные куры, молодые голуби, куличи [42], халва, виноград и дыни. Прежде, когда она жила в нужде, о таком изобилии ей не приходилось даже мечтать. Сейчас она лишь ради приличия притронулась к еде. Параскеву волновало одно: что с ее сыном? Каждый шум, каждый крик, то и дело доносившийся с улицы, отзывался в сердцах женщин тревогой. Неизвестность пугала.
Марпата пришел домой лишь к полудню. От усталости он едва держался на ногах. Айгуль облегченно вздохнула и засуетилась. Отдав приказания прислуге, она принялась расспрашивать мужа о событиях минувшей ночи.
– Урус-хан в полночь начал штурм городских стен, – еле ворочая от усталости языком, рассказывал Марпата, – мы и глазом не успели моргнуть, как городские ворота были открыты.
– Что с Харитоном? – не выдержала Параскева.
– Харун ад-Дин сейчас у себя во дворце, – успокоил ее Марпата, – с ним все в порядке, а вот Черкес-бек убит.
Айгуль ахнула. Параскева вдруг засобиралась домой.
– Ходить по улицам сейчас небезопасно, – остановил ее Марпата.
– Ничего, я как-нибудь, – стала сопротивляться Параскева. – Кому я нужна?
Пререкания Марпаты с матерью его господина прервал привратник. Он сообщил, что за Параскевой пришел человек от Харун ад-Дина. Эмир требовал, чтобы к нему немедленно явился и Марпата.
Едва Параскева с Марпатой появились на пороге, Харун ад-Дин обрушился на них лавиной нескончаемых упреков. Марпате досталось за то, что слишком долго заставил себя ждать. Он пенял на мать, что она в такое опасное утро отлучилась из дома, что беспокоилась о нем и искала поддержки в семье его подданного. Эмир рвал и метал. События минувшей ночи предрекали ему незавидное будущее, к которому он еще не был готов. Город был в руках Урус-хана. От его меча погиб и Хаджи-Черкес.
Харун ад-Дин все еще не мог поверить в эту смерть. Он переживал смерть бывшего походного эмира хана Бердибека как личное горе. С этим человеком его связывали давние и прочные отношения. Харун ад-Дин считал Черкес-бека своим старшим другом и наставником, который когда-то помог ему прочно встать на ноги. Он восхищался человеком, сумевшим за относительно короткий срок пройти путь от наместника окрестностей Хаджи-Тархана до верховного правителя Великого Улуса. Черкес-бек знал и взлеты, и глубокие провалы. Он сделал Хаджи-Тархан столицей этого некогда могучего государства джучидов.
