Выжидал и хан Салчен. За его видимым спокойствием и миролюбием скрывалась решительная готовность в любую минуту дать отпор врагу. Тугие тетивы луков и арбалетов, острые мечи и сабли в руках воинов только и ждали команды к бою.
Не бездействовал и Харун ад-Дин. Как только новгородские ушкуи причалили к берегу, он и походный эмир Салчена султан Мурат отправились на встречу с непрошеными гостями. Умудренные опытом, в залог спокойствия они несли ушкуйникам щедрое подношение.
В это время Марпата, находясь на сторожевой башне, наблюдал за происходящим. Харун ад-Дин приказал ему не начинать бой первым, но судя по тому, что через некоторое время татарские посланники покинули ушкуи, с новгородцами им удалось договориться. Но пока это были лишь его догадки. Чтобы не ослабить внимание, Марпата прибегнул к старому испытанному способу и принялся считать неприятеля по головам. На каждом судне он насчитал около тридцати человек, а значит, две тысячи душ новгородцев уже ступили на землю Хаджи-Тархана. Марпата видел, что ушкуйники вели себя достаточно миролюбиво, и это еще раз подтверждало, что мзда Салчена принесла ожидаемую пользу.
Ушкуйники занялись разгрузкой судов. Видимо, для продажи на рынках они спустили на землю огромные тюки и напоминали скорее мирный торговый караван, нежели шайку разбойников.
Сбыть с рук живой товар вновь выпало на долю Михея и Петрухи. Видимо, их торговля понравилась Прокопу, очень уж выгодно свершили они торжище. Здесь, на невольничьем рынке Хаджи-Тархана, им предстояло продать полон, захваченный в обоих Сараях. Дело не хитрое, известное. Со всего света съезжаются на рынки Хаджи-Тархана торговцы. Запросов много, но и товаров не мало – на любой вкус. И торг здесь превыше всего. На это и уповали Михей с Петрухой. Ни единую живую душу не отдавали задарма.
Одно мешало Петрухе проворачивать дело – теперь всюду с ним рядом была Матрена. Он не отпускал ее ни на шаг, не мог ручаться за две тысячи своих соплеменников. Она не сопротивлялась и смотрела на него уже не так сурово. Петруха это видел, но, несмотря на это, все равно робел перед девицей.
Выгодно продав полон, неразлучная троица направилась восвояси. Они ничем не отличались от многоликих обитателей Хаджи-Тархана, где можно было встретить всех, кого душе угодно, и даже русских, которые селились в ремесленном квартале горшечников и занимались гончарным промыслом. Поэтому никто из прохожих не признавал в Михее и Петрухе ненавистных ушкуйников, а идущая вместе с ними Матрена полностью развеивала все сомнения.
Миновав невольничий рынок, пройдя вдоль городской стены, где нищие просили подаяние, они свернули в узкую улочку и вскоре вышли на большую площадь. По тому, какие роскошные дворцы высились здесь, было понятно – здесь жила городская знать.
Внимание Михея привлекла пожилая женщина. Судя по одежде, она была знатного и богатого рода. Женщина тоже обернулась в сторону Михея. Их взгляды встретились. В этот момент в глазах женщины появилось все возрастающее удивление. Немного колеблясь, женщина подошла ближе.
– Михей?! Это ты? – женщина перевела взгляд на Петруху. – Петруха?!
Теперь и парни застыли от удивления. В знатной даме они с трудом признали… Параскеву. Загородские слободчане, они встретились на татарской земле, и всех троих интересовал один и тот же вопрос: какие пути привели их в эти края? Но если Параскева готова была поведать все без утайки, то Михею с Петрухой никак не хотелось говорить правду. Судя по добродушной улыбке, неподдельной радости, Параскева не догадывалась об истиной цели их визита в Хаджи-Тархан.
– Как вы здесь оказались? – недоумевала женщина, бросив взгляд на Матрену.
– Пути господни неисповедимы, – невнятно промямлил Петруха.
Михей рассказывал ему о днях его пребывания в татарском плену. Говорил о странном визите Параскевы к его прежнему хозяину и о том, что она сыграла немаловажную роль в его вызволении из неволи. Но как совместить все это с ее пребыванием здесь, он пока не догадывался. А Параскева словно не видела замешательства ее загородских земляков.
– Может, зайдем ко мне, потолкуем. Я живу здесь. – Параскева показала на роскошный дворец с высокой резной дверью парадного входа, чем вызвала еще большее недоверие Петрухи. Но Параскева не замечала ничего. – Как там наши? Как мать? – пытала она Михея.
– Все по-прежнему, – немногословно ответил тот, словно вчера покинул Загородье.
В долгом походе новгородской вольницы с верховьев Волги до устья Итили многие города познали жестокость и алчность ушкуйников. В страхе держали они и русичей, и татар. Любой данью старались народы откупиться от бесчинств разбойников.
Как замышляли новгородцы, Хаджи-Тархан должен был стать последним городом в их разбойном предприятии. Пресыщенные грабежами да щедрыми подношениями, Прокоп и Смолянин как должное приняли дань от хана Салчена и теперь, управившись с продажей полона, приказали вольничьим готовиться к осаде города.
