Между тем Тимур-Мелик, полноправный правитель Хорезма, почивал на лаврах. Он подобрал под стать себе эмиров, визирей, совсем забросил государственные дела, распустил войско и проводил дни в праздных увеселениях. То, что сейчас творилось в Сыгнаке, нисколько не способствовало укреплению державы, напротив, все принципы правления Урус-хана – дисциплина в свите, авторитет – все было серьезно подорвано. Бесконечные кутежи Тимур-Мелика, пренебрежение им важными государственными делами показывали полную его несостоятельность как правителя страны.
Время отсчитывало свой срок, но работало оно не в пользу Тимура-Мелика. Привыкшие к ответственности и порядку, один за другим, в одиночку и целыми отрядами, бывшие подданные Урус-хана покидали своего нового правителя. Недолго думая, они переходили на сторону Тохтамыша.
Понимал ли до конца сам Тохтамыш, скольким он был обязан своему самаркандскому покровителю, принимал ли с должной долей признательности все благодеяния Тимура, оценивал ли по достоинству значимость всего происходящего с ним? Тимур же видел все намного дальше своего неудачливого ставленника. И сейчас было самое время еще раз попытать удачу и посадить Тохтамыша на хорезмийский престол. Только теперь, умудренный горьким опытом, правитель Мавераннахра не решался допустить своего невезучего подопечного к командованию войском. Теперь отвоевать для Тохтамыша трон Тимур поручил своим лучшим эмирам. Самаркандские военачальники, обладая отменной выучкой и непревзойденными качествами сильных полководцев, в скором времени с честью выполнили поставленное перед ними задание. Наспех собранное войско хорезмийцев было разбито, сам же Тимур-Мелик взят в плен.
Тимур торжествовал. Хорезм находился в его руках, а сыгнакский престол занял его незадачливый ставленник, которому он отдал все завоеванные лавры и почести.
С утра лил проливной дождь. Хаджи-Тархан промок до последнего кирпича. Глиняные мазанки ремесленников, вобрав в себя влагу, уныло жались друг к другу красно-землистыми вымокшими стенами. Немощеные дороги бедняцких кварталов расквасились под сильными дождевыми струями чавкающей жижей. Жители Шахристана – центральной части Хаджи-Тархана, находились в более выгодном положении. Каменная плитка, которой были выложены центральные площади и улицы, не позволяла превратить город в сплошное грязевое месиво, а добротные дома богачей надежно защищали своих хозяев от ненастья.
В такую погоду Марпата любил предаваться размышлениям. Сейчас он устроился на большом удобном ложе, застеленном мягкими атласными покрывалами. Утопая в груде пуховых подушек и подушечек, он наблюдал за тем, как Айгуль кормила грудью Баялунь. Малютка родилась всего несколько месяцев назад, но Марпата уже не представлял без нее жизни.
Залюбовавшись дочкой, Марпата вспомнил родину – маленькую убогую деревеньку его детства, вспомнил мать, отца – гончара Юлгая. Марпата закрыл глаза. Ему вдруг так захотелось хоть на мгновение перенестись на то единственное для него тибетское плоскогорье, где прошло его недолгое детство. Сейчас от тех мест Марпату отделяли тысячи фарсахов [47], и те редкие, короткие встречи с близкими ему людьми, которые помогали ему обрести душевный покой, вот уже много лет случались только во снах.
Несколько дней назад Марпате приснился отец. Он сидел за гончарным кругом и что-то мастерил из глины. Марпата хотел подойти к нему ближе, но отец сделал ему неодобрительный жест рукой и внезапно растворился, оставив крутиться на круге незаконченный горшок. Тогда Марпата не придал этому сну особого значения, но сейчас у него вдруг что-то защемило в груди. Перед глазами всплыл образ Коддуса и его последние минуты пребывания на Земле. О чем говорил Марпате его внутренний голос? Может, как и Коддус, его отец тоже покинул подлунный мир? Эти два человека были для Марпаты одинаково дороги: один – дал ему жизнь и заботился о нем, когда он был маленький; другой – заменил отца на чужбине. Марпата покинул родных ему людей, чтобы в другой и очень далекой от его родного Тибета части света назвать чужих родными и близкими.
В который раз Марпата задавал себе один и тот же вопрос: хотел бы он что-либо поменять в своей жизни? И всякий раз понимал: никогда и ни за что! Здесь, в низовьях Итили, его жизнь была наполнена смыслом. Он многое познал, окунулся в совершенно иной быт, другую культуру. Марпата овладел языком. Он восхищался местными поэтами. Его вдохновляли Саиф Сараи, Икудб, Хисан Катиб. Марпата пришел на землю Дешт-и-Кыпчака простым иноземным караванщиком, но его путеводная звезда предрекла ему трудное и в то же время успешное будущее. Он добился положения в обществе, стал богат, и теперь его судьба всецело была связана с судьбой этих мест.
