Утомительные переходы, битвы за низовые итильские города отняли у Тохтамыша немало сил, и, прежде чем идти дальше, ему следовало осмотреться, оценить обстановку, разглядеть союзников и недругов. Однако Тохтамыш уже ощущал себя нераздельным владетелем Улуг Улуса.
Теперь ему предстояло наладить деловые связи с соседними государствами и вассальными улусами. Не обошел Тохтамыш вниманием и побежденного Мамая. Равно как и от других, Тохтамыш требовал от беклярибека признания и подчинения.
Покоренные Тохтамышем города постепенно приходили в состояние прежней размеренной жизни. Торговцы сетовали на понесенный при осадах ущерб, ремесленники восстанавливали стены разоренных мастерских, простолюдины оплакивали погибших родственников. Но вместе с ощущением невосполнимых потерь, которые принес в их дома Тохтамыш, наступало осознание того, что к власти вновь пришел прямой потомок великого Чингисхана, законный наследник Золотого престола. Об этом судачили домохозяйки, встретившись друг с другом по пути на рынок, это обсуждали правоверные, собираясь под сводами мечети на утреннюю молитву, об этом вслух заявляли влиятельные эмиры и огланы. Все были уверены в том, что, наконец-то, с восхождением на Алтун тахэт Тохтамыша, закончится смута, которая унесла столько жизней, расколола и ослабила Великую державу Джучидов.
День ото дня Тохтамыш обретал все новых приверженцев. Понимая, на чьей стороне сила, на сторону Тохтамыша все чаще переходили и люди Мамая. Сам же беклярибек наотрез отказался подчиниться молодому хану и теперь искал выход из той западни, в которую его загнал Тохтамыш.
Дорога вилась вдоль окраины соснового бора. Ветер, застревая в густых макушках вековых исполинов, заставлял деревья волноваться и протяжно шуметь. Крытая кожаной попоной повозка, подпрыгивая на ухабах, миновала поворот. На горизонте показался Боровицкий бугор.
Сегодня править парой запряженных лошадей выпало Михею. Он то и дело подбадривал гнедых плетью, но лошади, как и люди, устав после долгого утомительного пути, отказывались идти быстрее.
В груди у Михея защемило. Сколько времени он не был дома?! Как долго он не вдыхал этот неповторимый, наполненный запахом сосны и можжевельника воздух! Там, впереди, Москва! Там, впереди, его родное Загородье! Там мать и отец! Как жили они без него все эти годы?! Как сейчас он предстанет перед ними? Что скажет? Ведь он давно уже не тот вихрастый мальчишка, каким был несколько лет назад. Его загрубелая душа, познавшая за время ушкуйных походов и свободу, и вседозволенность, больше не искала справедливости. Теперь Михей взирал на мир холодным, отчужденным взглядом. За время долгих скитаний его окаменевшее сердце стало безучастно к чужой боли, и только близость скорой встречи с родными вновь пробудила в нем давно забытые переживания.
Матрена больше не дичилась бывших ушкуйников. Она оказалась бойкой веселой девицей. Когда Петруха шутки ради озоровал с ней, она трепала его за чуб, но многого ему не дозволяла. Это еще больше раззадоривало парня, и он готов был идти за ней в огонь и в воду. Однако за их долгое путешествие из Хаджи-Тархана в Москву на ее светлый девичий лик не раз наплывала черная тень. В те мгновения, когда Матрена вспоминала о том, что произошло с ней в Костроме, она забивалась в угол повозки и, обхватив руками колени, подолгу сидела молча. Петруха знал – в это время к ней лучше было не подходить вовсе. В такие моменты он не раз нарывался на тот самый взгляд, который встретил тогда в Костроме, непрошено ворвавшись в чужой дом, на взгляд, который всякий раз будоражил ему душу и совестил, совестил, совестил…
Но сейчас Петруха нервничал совсем по другому поводу. Как вчера помнил он свой тайный побег от грозящего ему тогда, несколько лет назад, подвенечного хомута. Усмехался в бороду, а все же робел перед родительскими взглядами.
Въехали в Загородье. Татарская арба сразу привлекла внимание. Зевак заметно прибавилось, когда повозка остановилась у дома Поликарпа и Евдокеи.
– Глянь-ка, Карпуша, к нам, что ли? – выглянула в оконце Евдокея и тут же всплеснула руками. В бородатом, усталом от дальнего пути мужике она узнала своего сына. – Мать честная!
Робко, словно нашкодивший мальчишка, ступил Михей на порог родительского дома. Евдокея, все еще не веря своим глазам, повисла у него на плече и залилась слезами. Поликарп смотрел на сына осуждающе, но в его отцовских глазах все же искрилась радость…
Засиделись до первых петухов. Расспрашивая Михея о том, как жил он без них все это время, родители не забывали пенять на сына. Возможно, Михей долго не решился бы рассказать о том, чем занимался все эти годы, да случайно обмолвился о Параскеве.
