Вздыхала Матрена и о том, что не было в ее жизни ни смотрин, ни сговора, ни богомолья, ни девичника, где в последний раз могла она посмеяться с незамужними девицами-подружками. Здесь, в московских лесах, еще не успела она нажить себе подруг. Так и обошлись одним молодечником, на который Петруха созвал всех своих слободских друзей.
Наконец настал день свадьбы. Венчание наметили в слободской церкви. Петруха еще загодя договорился с тамошним священником, чтобы сделал все чин по чину, и даже лишнюю деньгу ему приплатил, чтобы не упустил никакой мелочи.
От родительской избы до церкви – рукой подать, но осенняя распутица расквасила все дороги. Однако предусмотрительный Петруха позаботился об этом загодя – выпросил у Фомы небольшую повозку. А чтобы Матрена не испачкала венчальный сарафан, на руках вынес ее из дома.
В церкви сердце парня бешено колотилось. Петрухе даже казалось, что его учащенное биение слышали все. Жених искоса поглядывал на Матрену. Невеста стояла неподвижно, покорно склонив голову. Пламя ее свечи слегка подрагивало, словно волновалось о будущем новобрачной. Она ничего не видела вокруг себя, лишь ощущала поднятый над ее головой свадебный венец. Что ожидало Матрену в новой жизни, которая началась для нее так неожиданно и так трагично?…
…Веретено в руках Матрены подскакивало, юлило, наматывая на свое вертлявое деревянное тельце скрученное льняное волокно. Этому древнему женскому ремеслу Матрена научилась, живя в девках, еще у бабки Аграфены, и теперь она владела им с легкостью, как и каждая замужняя баба на Руси. Дело у молодухи спорилось. Из-под ее сноровистых рук нить выходила ровная да тонкая. Со временем освоила Матрена и ткацкое ремесло. Стала ткать холсты, да так приноровилась, что ее льняные полотна получались не хуже того, что продавали рыночные торговцы. А уж сшить из готового холста рубаху или сарафан, – и вовсе не составляло для Матрены труда. Петруха тоже без дела не сидел: подрабатывал плотницким ремеслом – помогал слободчанам строить избы. И все бы хорошо, да только не давал им Бог детишек. Матрена уже и к лечцу ходила, и к знахарке, – все одно. Переживал и Петруха, но виду не показывал. Успокаивал жену, а сам нет-нет и подумывал, что это его Господь карает за былые разбойные дела…
Так и жили они с Матреной уже пятый год. Жили, как и многие на Москве, – под рукой князя Дмитрия Ивановича. В те времена, когда Великий московский князь собирал войско и ходил войной на княжества, слобода пустела. Вместе с московскими мужиками уходил в походы и Петруха. Матрена оставалась одна, собеседуя вечерами за прялкой со своими невеселыми мыслями. Каждый раз, вместе с другими московскими бабами, с замиранием сердца встречала она возвращающуюся из очередного похода княжескую дружину.
Как ни была Москва слаба в сравнении с Великой Татарией, все же постижение собственной значимости у москвитян возникало. Взрослела Русь.
Двадцать лет Московское княжество платило дань беклярибеку Мамаю, который все это время держал под своей пятой законных наследников сарайского престола. И хотя не первую сотню лет ходили русичи под Чингисханом и его кровными престолонаследниками, впервые за все время существования Улуг Улуса истинными чингисидами и народами, входящими в состав империи, правил гурген [52].
Двадцать лет Мамай держал власть в Улуг Улусе, породив на его землях Великую смуту. Когда-то безраздельное правление беклярибека должно было завершиться. Кто-то должен был положить конец нескончаемому булгаку, и этот кто-то уже готовился к решающей битве.
Перебравшись в Москву из далекой Костромы, Матрена и думать не могла, в какое варево страстей предстояло ей окунуться. Бесконечные распри между русскими князьями то и дело сводили в поединках их рати. Совсем недавно борьба за великокняжеский ярлык заставила скрестить копья тверичей и московитов. И хотя Михаил Тверской получил от Мамая грамоту на Великое княжение, он не только вынужден был признать главенство Дмитрия Московского, но и скрепить с ним союз в борьбе против татар. Однако это было только началом серьезного объединения русских княжеств против власти Мамая…
Сейчас Мамай сводил счеты с Москвой. Московский князь вышел из повиновения беклярибека, и тот боялся потерять выхода, которые ежегодно платили ему московиты. Походы на Москву следовали один за другим.
Мимо новой избы Петрухи и Матрены, расположившейся на самой окраине Загородья, прокатилась запряженная четверкой лошадей богатая татарская арба. Колеса повозки, отяжелевшие от налипшей на них московской грязи, с трудом боролись с осенней распутицей. Натужно, со скрипом, арба въехала в ворота Кремля и скрылась за каменными стенами.
Пропетляв по кремлевским закоулкам, арба остановилась около высокого деревянного терема со златоверхими башенками и стекольчатыми оконцами. Завидев татарскую арбу, по ступенькам высокого крыльца проворно сбежали два прислужника. Из арбы вышел богатый татарин.
– Беклярибек Мамай передает князю Дмитрию Московскому срочное послание, – перевел слова прибывшего посла толмач.
