Это был уважаемый всеми за иноческий подвиг и мудрость преподобный Сергий. С ранних лет своей юности Сергий решил посвятить себя служению Богу. В своем житие он стремился к аскетизму, но, сам того не желая, собрал вокруг своей одинокой кельи в лесу таких же, как он, питающих душу одиночеством, постом и молитвой. Сергий был чужд властолюбия, но по настоянию братии принял игуменство. Он не стремился участвовать в делах княжества, но стал его незыблемой духовной основой. Авторитет Сергия был настолько высок, что никому не приходило на ум подвергать его слова сомнению. Митрополит Алексий тоже считался с преподобным Сергием Радонежским и поддерживал его во всем. Сейчас, судя по тому, как старец морщил лоб, как потирал переносицу, Алексий понял, – не разделял монах общего настроения.
– Братья мои, выслушайте меня, – не выдержал наконец Сергий. – Нельзя допускать генуэзцев на русскую землю. – Шум, наводнивший княжеские палаты, стих в одночасье. Голос Преподобного звучал тихо, но, разливаясь по всему пространству тронной залы неспешным, размеренным речением, тут же приковал к себе пристальное внимание. Авторитет, который Сергий снискал себе у соотечественников, не позволял собравшимся на Совет перебивать старца. – Никаких дел с латинянами быть у нас не должно! Грех допускать на Святую Русь иноземных купцов, чтоб не поганили нашу землю, да с грязных происков лукавого не стремились пригнуть головы русичей под свою власть.
Воцарившуюся тишину нарушало лишь монотонное жужжание залетевшей в княжьи хоромы мухи, которая назойливо вилась над Дмитрием.
– Отец Сергий прав, – нарушил безмолвие Совета митрополит Алексий. – Сохранить мир с Мамаем, значит, подставить под угрозу православие, согнуть спину перед нашими врагами – генуэзскими католиками. – Алексий окинул взглядом Собрание. – Не бывать этому!
Отмахиваясь от надоедливого насекомого, князь мысленно возлагал на чаши весов противоречивые мнения бояр, и лишь доводы Сергия Радонежского да слова митрополита Алексия заставили Дмитрия Московского взглянуть на события по-иному.
Теперь сотни глаз устремились на великого князя. Бояре ждали его окончательного слова, но Дмитрий медлил. Какое бы решение не созрело сейчас в его голове, перечить Алексию он не смел.
Несмотря на долгие взаимоотношения с Мамаем, Дмитрий отдал предпочтение Тохтамышу.
Ответ московского князя привел беклярибека в бешенство. И хотя первый приступ ярости, обрушивший всю силу грозового удара на ближайших подданных, уже миновал, его непредсказуемые всплески побуждали прислугу лишний раз не попадаться под горячую руку своему господину.
Уставший от буйства эмоций Мамай пребывал в состоянии глубокой подавленности. Лишенный сарайского престола, он вынужден был уйти в тень, затаиться, до поры не проявлять себя ни в чем. Его жизнь дала глубокую трещину. Он – некогда могущественный эмир эмиров, умеющий держать в руках все нити власти, теперь, словно тонущий корабль в неспокойном океане страстей, терпел бедствие. Мамай негодовал: московский князь отказал ему в поддержке, отказал, не взирая ни на обещанный великокняжеский ярлык, ни на другие выгодные предложения! Непредсказуемо, исподволь беклярибек терял власть над Московским княжеством, и это во многом ослабляло его влияние на весь Русский Улус. К тому же, лишаясь повиновения Дмитрия, он ставил под удар и без того не прочный союз с генуэзцами. Поэтому сейчас беклярибек должен был ответить на неповиновение Дмитрия Московского разгромом его земель.
Чтобы противостоять Тохтамышу, Мамай должен был немедленно искать новых союзников. Не надо было обладать каким-либо сверхъестественным даром предвидения, чтобы понять: отказ Дмитрия Московского ему – Мамаю, означал переход русского князя на сторону Тохтамыша. И здесь мог помочь литовский князь Ягайло, который давно претендовал на московские земли. Раздробленные и вечно враждующие между собой русские княжества не представлялись беклярибеку сильными противниками. Повидавший за жизнь много сражений и побед, Мамай был уверен в том, что русские ратники отличались храбростью, но их боевое мастерство не шло ни в какое сравнение с оснащением и выучкой степняков.
При всем этом Мамай знал, что иметь общие дела с Ягайло столь же ненадежно, как идти по тонкому льду. Этот баловень судьбы всегда получал от жизни все. Он имел власть, семейное счастье, познал сладкий вкус многих побед. Если не случай выбирал его, то он сам добивался желаемого путем подлости, коварства и хитро сплетаемых интриг. Все это было Мамаю хорошо известно, но иного выхода он сейчас не видел.
