Дмитрий Иванович принял татарского посла со всеми почестями, которые должны были исходить от вассального князя. После необходимого церемониала посол вручил князю свиток, скрепленный личной печатью беклярибека. В своем письме к русскому князю эмир эмиров указывал на подданство Дмитрия Московского татарскому хану. Мамай напоминал молодому князю, что вот уже много лет Дмитрий Иванович находится у него в зависимости. Далее Мамай требовал от московского правителя, чтобы тот пошел на уступки генуэзцам и разрешил им добычу мехов и торговлю на северных русских землях. За предоставление концессий беклярибек обещал Дмитрию Московскому выдать ярлык на Великое княжение.
На первый взгляд предложение беклярибека показалось Дмитрию привлекательным, но ответить не раздумывая, руководствуясь лишь собственным мнением, значило поступить опрометчиво. Да, Московское княжество на протяжении многих десятилетий платило татарским ханам выхода. Да, русские княжества были зависимы от татарской воли, но их отношения с татарами давно уже не были столь раболепскими, как прежде.
– Мне нужно подумать, – после долгой паузы произнес князь, – я дам ответ утром третьего дня.
Приказав препроводить посла на царев двор, Дмитрий погрузился в раздумья. Он оказался в непростой ситуации и теперь должен был искать из нее выход. Дело осложнялось тем, что двумя днями раньше, вот здесь, в этих же палатах, он принял еще одного татарского посла – подданного хана Тохтамыша. Молва об этом успешном завоевателе и его влиятельном покровителе давно облетела мир. Совсем недавно в жарком сражении Тохтамыш потеснил Мамая на сарайском престоле. Истинный чингисид, в отличие от беклярибека, он имел на этот трон законное право, и если московский князь вынужден был ходить в подчинении у татар, то и выбор ему следовало сделать в пользу прямого наследника Тимучина.
В послании к подданному князю Тохтамыш заявлял о своем единовластном праве на сарайский престол и требовал признать его верховным ханом Улуг Улуса. Исходя из этого, он склонял Дмитрия на борьбу с Мамаем. За это Тохтамыш обещал московскому князю значительно сократить выхода. В совместной борьбе с Мамаем Тохтамыш предлагал объединить вокруг Москвы другие русские княжества, тем самым многократно увеличить силу русской рати.
Эти два послания, пришедшие к Дмитрию Московскому почти одновременно, заставили князя серьезно задуматься. В Великой замятне и борьбе татар за верховную власть он оказался между двух огней. Сейчас, хорошо взвесив все «за» и «против», русский князь должен был принять чью-то сторону, но так или иначе, битвы ему было не избежать.
С утра в княжьих палатах многолюдно – великий князь Дмитрий Иванович созвал на Совет московскую знать. Расписной сводчатый потолок, добротные деревянные стены строго хранили в тайне то, о чем не первый час толковали собравшиеся. По окружью хором на длинных тесаных лавках, перешептываясь между собой, тесно друг к другу сидели бояре. Трудную задачу задал им князь. В одночасье и не решить.
По правую руку от Дмитрия – преподобный Алексий. С младых лет князя окружал его митрополит отеческой заботой. Его голос во все времена силу имел. Умел Алексий и на русской земле дела уладить между враждующими соплеменниками, и гнев татарских ханов вовремя отвести от Отечества. Хоть и тяготился возмужавший Дмитрий Московский чрезмерной опекой своего духовного отца, а к слову его прислушивался.
В разговорах и спорах решали бояре, кому из двух татарских ханов отдать предпочтение. Дмитрий не многословил, а больше слушал и, как говорили на Руси, мотал на ус. Так или иначе, но последнее слово он оставлял за собой.
– Что уж тут говорить? – спорили между собой бояре. – Пустить генуэзцев на русские земли очень заманчиво. С добытых ими мехов и торговли можно неплохие доходы иметь.
– Верно, в наших лесах зверья много, в убытке не будем, – высказывали свои мнения присутствующие.
Долго рассуждали да размышляли, по-всякому раскидывали умами. Все же большинством голосов сошлись на том, что в этом деле для Москвы больше пользы, нежели вреда.
Преподобный Алексий, разделяя с князем Дмитрием тронное место, наблюдал за боярами, за тем, с каким жаром отстаивали они свои взгляды да суждения. Взор митрополита упал на неприметного старца, тихо сидящего в дальнем углу княжеских хором. Его черные монашеские одежды скрывали уставшее от жизни бренное тело. Старец не участвовал в спорах, а лишь смиренно слушал, о чем препирались бояре.
