Марпата впервые участвовал в столь значительном походе. Борьба Тохтамыша и Мамая велась не на жизнь, а на смерть, и уцелеть в этой борьбе можно было, лишь имея трезвый, скорый на реакцию ум и безупречную выучку. Марпата не мог жаловаться на недостаточные навыки владения саблей и мечом. В монастыре он посвятил этому несколько лет. Учитель Чинробнобо собственноручно, по несколько часов в день давал ему уроки искусного владения холодным оружием. Но боевой стрельбе из лука, умению держаться в седле он начал учиться лишь на земле Хаджи-Тархана. Здесь его наставником был Харун ад-Дин. Некогда эмиру доставляло удовольствие муштровать своего подданного по несколько часов в день, и теперь эти уроки не прошли даром. Марпата чувствовал под собой боевого скакуна и владел луком не хуже любого степняка, которого обучали искусству ведения боя с малых лет.
Харун ад-Дин знал, что вся сложность предстоящей битвы состояла в том, чтобы не дать Мамаю заподозрить ни малейшего подвоха. Его сражение с Дмитрием Московским должно было начаться как можно ближе к Мамаеву Сараю, а вовсе не на московских землях, как на то рассчитывал сам беклярибек. Поэтому медлить нельзя было ни дня. Все русские северные улусы, созванные в единое войско под командование Дмитрия Московского, были готовы войти в Степь…
От Коломны до назначенного места встречи путь неблизкий. Каждый из бранников понимал, – битва предстояла нелегкая. Шли молча, лишь в воздухе то тут, то там разносился негромкий звон кольчуг да глухое позвякивание доспехов. Большая пешая дружина в полном боевом облачении с копьями и луками растеклась по окрестности живой движущейся массой. За пешими ратниками двигались конники. Их несметное число не давало взору опуститься до земли, чтобы разглядеть, как копыта коней безжалостно втаптывали в чернозем дорожную траву, оставляя за собой огромное полотно выщербленной, изуродованной земли. Простолюдины и князья, вооруженные кто копьями и мечами, кто кистенями и палицами, шли на бой. Множество полков в рати князя Дмитрия Московского. Каждый полк держится своего воеводы – а впереди князь Дмитрий Иванович.
Михея и Петруху определили в передовой полк, который по замыслу главного полководца должен был открыть судьбоносное для всех сражение. Ни для кого не оставалось секретом, что именно этому полку не только предстояло принять на себя основной удар Мамая, но и заманить его на нужное направление, развернуть мамаеву рать спиной к ударной коннице, внести в ряды главных сил беклярибека неразбериху и хаос.
Не впервой были загородским друзьям походы да битвы. Сноровку и выучку имели, – дай бог каждому, но подобное сражение нельзя было сравнить ни с одним походом новгородской вольницы, ни с одной осадой ушкуйниками мирных городов. Не привыкли Михей с Петрухой опасаться ни шальной стрелы, ни удара меча, но предстоящая встреча с противником неприятно холодила жилы.
Шли медленно, но не тяжесть доспехов укорачивала шаг. Там, на западе солнца, почти вровень с московской дружиной двигалось несметное полчище литовцев.
Близость неприятеля настораживала русских ратников. В скором времени все они должны были сойтись в Великой битве, но сейчас князь Дмитрий держал в уме иное. Очень уж Литва зарилась на московские земли. На этот счет и сговор был у литовского князя Ягайлы с Мамаем. Пособствовал им и князь Олег Рязанский. Все трое надеялись в этой битве отхватить себе кус поболее. Потому-то и не спешил Дмитрий обогнать неприятеля, преграждая Ягайле путь к московским землям.
Шли кружным путем. Огибали топи да непролазные гущи сосновых чащобников да ельников, которые вскоре уступили место нарядным березовым рощам, пестроцветью кленов, рябин и шелкотравью лугов. Однако все это великолепие природы не вызывало в сердцах идущих приятных ощущений.
Окраины рязанского княжества, которыми вынуждены были идти дружинники, были столь же враждебны русской рати, как и литовские земли. С давних пор рязанский князь Олег да московский князь Дмитрий Иванович не жаловали друг друга. И сейчас рать Олега Рязанского не входила в объединенное русское войско. Со времен нашествия Бату-хана на рязанские земли словно черная кошка пробежала между московским и рязанским князьями. С тех пор рязанцы держались особняком.
О взаимной неприязни Дмитрия Московского и Олега Рязанского знали все. Известно было и то, что рязанский князь вступил в сговор с Мамаем и Литвой. Но почему же тогда при распределении полков Дмитрий Московский остерегал и воевод, и дружинников, нет, не остерегал – приказывал: не касаться ни единого волоса рязанцев, коли выпадет нужда идти по их землям. Понимали ратники – чего-то не договаривал князь дружине своей, о чем-то важном умалчивал.
– Стало быть, выгодно князю Дмитрию Ивановичу рязанца мамаевым пособником выставлять, – размышлял вслух Петруха.
– А может, и выше надо брать, – добавил Михей, – может, на то татарская воля. Нам-то не скажут.
