Отряд конников Тохтамыша двигался по степи навстречу русской дружине. Среди татарских ратников на молодых сноровистых рысаках, закованных в увесистые железные доспехи, восседали Харун ад-Дин и Марпата. Защищенные от неприятельского оружия надежными латами, они несли на своих плечах массивные боевые луки, на поясах – колчаны со стрелами и острые сабли. Шишаки и щиты защищали их головы и тела. В предстоящей битве конница должна была нанести завершающий и решающий исход сражения удар.
Монотонное шествие по степи погрузило Харун ад-Дина в раздумья. Ему и его соплеменникам предстояла сложная битва, в которой они обязаны были одержать победу хотя бы затем, чтобы восстановить справедливость и вернуть Золотой Трон его законному правообладателю. Может быть, тогда пришел бы конец затянувшемуся булгаку, а раздробленный на части Великий Улус вновь стал бы неделимой и сильной империей Джучидов.
В назначенный срок и в назначенном месте войска северных русских улусов соединились с отрядом Харун ад-Дина. Теперь огромная армия готовилась к решающему удару. Прозорливо и четко рассчитан был каждый шаг этого вооруженного до зубов живого организма. Чтобы ограничить размах хода мамаева войска, возможности его действий, уплотнить боевые порядки беклярибека, во все концы и стороны устремились копыта боевых скакунов большого сторожевого полка. Эти разрозненные, но сильные конные отряды, в одиночку способные справиться с небольшими отрядами противника, существенно облегчали действия главных ударных сил. Хорошо обученные конники действовали умело – сражение еще не началось, а Мамай уже начал нести потери. Весь план битвы был построен на безукоризненном и холодном расчете…
Громадная армия, собранная против Мамая, еще ждала команды к началу битвы, а небольшой передовой полк, численностью не более пяти тысяч душ, уже выдвинулся навстречу неприятелю. Оторвавшись от основного войска на добрые две версты, он готовился принять на себя первый удар мамаевой рати.
Петруха и Михей, как всегда, держались вместе. Чувствуя плечо друга, они шли со своими товарищами, такими же крестьянами-лапотниками, созванными со всей русской земли на битву с Мамаем. Проведя в ушкуйниках не один год, загородские друзья хорошо знали цену своим и чужим жизням, и понимали, что служили всего лишь приманкой хищнику, а значит, этот бой мог стать для них роковым. Однако вкус сражения уже манил их отчаянные сердца сразиться с врагом. Особенно жаждал битвы Михей. В ушкуйных походах он так и не утолил в себе ненависть к татарам. Жажда мести все еще сидела в нем колючей занозой, потому-то и шел он сейчас на смертный бой, не замечая ни утомительности расстояний, ни тяжести доспехов.
Но Михей и Петруха не знали, что в этом огромном объединенном войске вместе с ними против Мамая шел и бывший их загородский друг детства, а теперь татарский эмир Харун ад-Дин…
Ночь перед битвой выдалась на удивление теплой. Осень еще баловала людей по-летнему приветливой порой. Стояла тишь. Ни дуновения ветерка. Ни единой былинки не коснулся он едва уловимым дыханием, лишь неугомонные сверчки, соревнуясь с соплеменниками, на все голоса выводили свои нескончаемые рулады.
Вот оно – поле брани, раскинулось вдаль и вширь от окоема до окоема. Поутру на нем сойдутся в жаркой схватке две почти равные по мощи, но враждебные друг другу силы сойдутся, чтобы ценой множества человеческих жизней добыть победу своим повелителям.
Ночь усыпала небосвод мерцающим серебром звездной пыли. В эту последнюю перед сражением ночь тысячи сердец бились в унисон в ожидании начала битвы, тысячи губ шептали слова молитв, обращаясь каждый к своему богу, тысячи душ, терзаясь неведением, силились узреть едва уловимые приметы, по которым можно было бы найти ответ на интересующий всех единственный вопрос: каким будет исход сражения?
Передовой полк стоял на самом краю будущего поля брани. Завтра ему первому предстояло ощутить на себе всю силу удара мамаевой рати. Михей с Петрухой бок о бок лежали на мягком ковре густой зеленой травы и размышляли о завтрашнем бое.
– Смотри, Михей, звезда упала. К чему это? – вглядываясь в замысловатые небесные письмена, гадал Петруха.
– К сражению, – не многословил Михей.
Петруха словно не замечал равнодушия друга. Неторопливо повернувшись на бок, он приложил ухо к земле.
– Слышу, Михей, ей-богу, слышу, – таинственно прошептал он, – будто плач какой… Да ты послушай, Михей! Словно бабы рыдают, и гром гремит… где-то далеко… гулко, – вслушивался в дыхание недр Петруха.
