Обессилевшего от ран Дмитрия Московского нашли на самом краю поля. Почти бездыханный, израненный князь лежал, истекая кровью, под старой березой. Его ланиты подернулись мертвенной бледностью, глаза ввалились, а на иссохших губах пролегли глубокие борозды кровавых трещин. Находясь в полузабытьи, Дмитрий едва понимал, что с ним происходило.
Московскому князю повезло, но его полки понесли великие потери, и теперь оставшиеся в живых убирали с поля боя своих соплеменников. Работы хватало всем: и простолюдинам, и титулованным особам. Хоронить убитых решили в общих могилах.
В поисках друга Михей сбился с ног. Среди живых Петрухи не оказалось, и теперь Михей бродил по полю, пристально вглядываясь в изувеченные мертвые тела. От тягостной картины начинающегося тлена кружилась голова, а к горлу подступал тошнотворный комок. Михей, превозмогая отвращение, переворачивал одного за другим убитых ратников, пытаясь разглядеть в безжизненных лицах знакомые черты друга.
Совсем недалеко от Михея, переступая через мертвые тела, бродил какой-то татарин. Как и Михей, он отыскивал своих погибших. Михею не было до татарина никакого дела, но все же русича раздражало, что тот находится так близко от него. Михею вдруг вспомнился татарский полон и грубые деревянные колодки, в которые обули его басурмане. Столько лет прошло, а не забыл Михей тех тягот и унижений, коих натерпелся в невольниках. И даже время, проведенное в ушкуйниках, не вытравило из сердца ядовитую ненависть к татарам. Михей старался отойти от татарина подальше, но сделать это было непросто – поле боя было усеяно мертвыми телами.
Однако татарин совсем не замечал неприязненности Михей.
– Что ты все жмешься ко мне, мурза? – казалось, без всякой причины вспылил Михей.
Татарин только теперь заметил возле себя русича и повернул в сторону Михея голову. Ему не нравился озлобленный тон русского ратника, но спорить с задирой он не хотел.
Молчание татарина задело Михея за живое:
– Что же ты, мурза, словно не слышишь, али неровней считаешь?
Татарин тяжело вздохнул. Не хотелось ему вступать в бранное балагурье с ершистым русичем.
– Чем я тебе досадил? – по-славянски спросил раздосадованный татарин неуемного задиру.
Чистая, без акцента речь татарина удивила Михея:
– Где это ты, мурза, так хорошо по-нашему говорить навострился?
– Жил я когда-то на ваших северных землях… Давным-давно, еще в детстве, – не отрываясь от дела, обронил татарин надоедливому Михею.
– А на каких? – не унимался Михей.
– На московских…
Чувство неприязни к татарину сменилось чувством неуемного любопытства. Судя на глаз, они с татарином были одних лет, а значит, вполне могли быть знакомы.
– А где жил мурза на Москве? Небось в тереме каком, а то и в шатре шелковом?
Теперь уже не татарин раздражал Михея. Напротив – русич со своими назойливыми вопросами испытывал терпение мурзы. Татарин решил не отвечать.
– А я ведь, мурза, тоже с московских земель. Загородские мы…
Татарин оживился:
– Загородские, говоришь? А знал ли ты Параскеву?
– Конечно, знал! – Теперь подошла очередь дивиться Михею. – Соседка моя. Мы с ее сыном в детстве дружбу водили. Харитоном его звали, – растягивал он слова, – а потом отец увез его в Татарию… Постой… – Михей все пристальнее, с некоторым недоверием вглядывался в татарина. – Так ты, мурза, случайно, не тот самый… Харитон?
– А ты? – путаясь в догадках, ворошил в голове события прошлой жизни татарин.
– А я – Михей…
Харитон и Михей смотрели друг на друге с нескрываемым недоумением. Как давно и, казалось, безвозвратно развела их судьба! Время изменило до неузнаваемости их лица, но Божий Промысел вновь свел их друг с другом. Их связывала сейчас лишь давняя пора безвозвратного детства. Они прожили такую разную жизнь. Перед Михеем стоял богатый татарский воин, которого Михей не знал даже, как величать.
– Меня зовут теперь Харун ад-Дином, – уловил замешательство московита Харитон. Несмотря на безоговорочные совпадения, татарский эмир с трудом верил в происходящее. – Может, сядем, потолкуем где-нибудь в более приятном месте?
Чудом свела судьба друзей из далекого детства. Ни тот, ни другой и не чаяли уже встретиться когда-либо, но вышло так, что сидели они сейчас на могильной насыпи друг рядом с другом, вспоминали давно забытое время, словно и не было тех долгих лет разлуки.
– Ты теперь нам не ровня… – протянул Михей.
– Не говори так, – остановил его Харун ад-Дин. – Конечно, у меня сейчас совсем иная жизнь, и я рад, что она сложилась именно так, но я ничего не забыл. Очень долго я жил с отцом, но мне всегда не хватало матери. Я тосковал по ней и по нашему Загородью. Когда отца не стало, я привез матушку к себе в Хаджи-Тархан. Да что все обо мне? Ты-то как?
Михей молчал. Разве мог он рассказать Харитону о том, что много лет провел в ушкуйниках, что грабил татарские города, уводил в плен мирных жителей, или как разгульничал в Хаджи-Тархане вместе с такими же, как и он, разбойниками?
– Да что я… Параскева-то как? – пытался увести разговор в другое русло Михей.
