Шальная негаданная схватка выкосила из рядов и без того изрядно поредевшей московской дружины добрую половину ратников. К Москве подходили усталой, не знающей строя толпой. Наконец, взору возвращающихся ратников на линии окоема неясными абрисами завиднелись стены Андроникова монастыря.
Эта тихая обитель, построенная на подступах Москвы для защиты от противника, возвышаясь на высоком берегу Яузы-реки, встречала и провожала странников на пути из Московии в Татарию. Этим путем некогда вернулись домой из ушкуйников Петруха и Михей, приведя с собой в Загородье и Матрену. Этой стезей отправилась в Хаджи-Тархан к сыну Параскева. Тем же трактом шли на поклон к татарским ханам и русские князья. И вот теперь по этой исхоженной дороге возвращался в Москву с победой над Мамаем московский князь Дмитрий.
Появления дружины ожидали давно. Как только на горизонте показались первые нестройные ряды войска, обитель ожила. Наперебой спешила сообщить друг другу братия радостную весть. Готовясь к прибытию княжеской рати, забегались, засуетились монахи.
Сквозь широко распахнутые ворота монастыря навстречу Дмитрию вышли все насельники монастыря. Впереди московского духовенства ступал митрополит Киприан, сменивший на посту преподобного Алексия.
Все явственнее, все отчетливее перестук конских копыт, но еще сильнее бьются сердца встречающих. И вот, наконец, Дмитрий Московский, гордо восседая на коне с татарским флагом в руках, ступил в пределы обители. Среди встречающих прокатился возглас ликования.
Дмитрий спешился с коня. От ратных увечий московского князя, казалось, не осталось и следа. Гордой уверенной поступью Дмитрий шел навстречу Киприану. В руках у митрополита покоился образ Спаса Нерукотворного. Преклонив колени перед ликом Спасителя, московский князь вознес Небесам благодарственную молитву. Его голос звучал теперь в полной тишине, и, казалось, даже птицы умолкли перед этим священным таинством.
От Москвы княжескую рать отделяло всего несколько верст пути, поэтому Дмитрий решил не останавливаться в обители на отдых, а двинулся к Московскому Кремлю. Теперь его сопровождало пение церковного клира и неумолчное ликование народа.
Издали завидели дружину великого князя Московского московиты. Вмиг оживились все окрестности Москвы. Бабы, побросав домашнюю возню, с малыми детьми на руках выбежали навстречу своим, возвращающимся с ратного боя мужикам. Кряхтя, сползли с печей старики, и теперь у обочин дорог ожидали они своих сынов. Улицы наводнили монахи, бояре, челядь. Все, от мала до велика, с громким восторгом встречали великого князя и его доблестную дружину. Развевающееся на ветру чужое знамя в руках Дмитрия Московского красноречиво вещало народу о победе русских над татарами.
Толпа на улице, по которой двигалась дружина, становилась все больше. В тесноте яблоку негде было упасть. Под ногами собравшихся сновала детвора, вместе со взрослыми радуясь возвращению отцов.
– Хвала победителю! – доносилось то тут, то там.
– Слава Дмитрию Ивановичу!
– С каких земель татарское знамя? – полюбопытствовал кто-то в толпе, бросив в ратников громким вопросом.
– С рязанских… С Дона… – полетел в толпу ответ и громким эхом разнесся над московскими окрестностями.
– Хвала и слава Дмитрию Донскому!
Толпа ликовала. Дмитрий одержал победу над татарами! Пир, который устроили по этому поводу в княжьих палатах, не смолкал несколько дней. В высокой гриднице на красном месте длинного, уставленного яствами стола, восседали князь Дмитрий Московский, уже прозванный в народе Донским, и его супруга Евдокия, дочь суздальского князя Дмитрия Константиновича. По обеим сторонам стола расположились князья да бояре, каждый согласно своему месту и благосклонности великого князя. В честь Дмитрия Донского с разных концов стола наперебой звучали славицы и здравицы. Чашники разносили гостям густое сусляное пиво и медовуху. Веселье разгоралось соразмерно количеству осушенных жадными губами пирующих ковшей и серебряных кубков.
Толстые бревенчатые стены княжьего терема не допускали до ушей разгулявшейся и ликующей знати громких рыданий баб, скорбных причитаний стариков, оплакивающих своих, не вернувшихся из похода мужей, отцов и сыновей.
Евдокея повисла на плече у Михея, не в силах сдерживать слез. Безграничное материнское счастье сейчас перекликалось в ее душе с чувством нескрываемого ужаса от одной лишь мысли, что ее сын мог бы разделить участь его погибших товарищей. Поликарп был сдержаннее. Он лишь время от времени подходил к сыну и похлопывал его по плечу, пряча в бороду счастливую улыбку.
Пока родители радовались возвращению сына, Михей, не давая воли чувствам, крепко сжимал в кулаке нательный крест Петрухи, который снял с друга перед тем, как предать его земле. Он думал о том, что скажет его матери, отцу и, наконец, Матрене.
