– Стареет матушка, но нужды не знает ни в чем, – тепло отозвался Харун ад-Дин о матери.
– Ты ее береги. Хорошая она. Дважды меня от смерти вызволила, – неожиданно для самого себя проговорился Михей.
Харун ад-Дин посмотрел на друга с нескрываемым удивлением. Так и пришлось Михею выкладывать все как есть и про татарский полон, где провел он колодником много дней, и про лютую ненависть к татарам, и про жажду мести, которая привела его в ушкуйники, а ушкуйные походы – в Хаджи-Тархан. Не ожидал Харун ад-Дин услышать от старого друга такое откровение, а потому и не знал, то ли ненавидеть ему сейчас старого товарища, то ли принять как есть давно минувшие события.
– Так ты был в моем доме?
– И не просто был. Мы с Петрухой провели под одной крышей с тобой целую ночь. А теперь я не могу найти его ни среди живых, ни среди мертвых, – вздохнул Михей.
Почти две седмицы предавали земле тела погибших товарищей. Петруху Михей отыскал только на пятый день. Обезличенное толстым слоем пыли, обезображенное начавшимся тленом, лицо Петрухи изменилось до неузнаваемости, и только деревянный нательный крест, выбившийся из-под доспехов, позволил Михею узнать друга. При виде обезличенного смертью тела Петрухи, Михею стало не по себе. Горло перехватило, и он едва сдерживал слезы.
Русичей похоронили по-христиански. Над высоким могильным холмом прочитали молитву, помянули, чем было, и стали собираться в обратный поход. Пути Михея и Харитона, которые так неожиданно для обоих сошлись на этом поле брани, вновь расходились в разные стороны. Михей вместе с оставшейся русской дружиной удалялся на север, в его маленькую немноголюдную Москву, а татарский эмир Харун ад-Дин держал путь в один из крупнейших и красивейших городов Великой Татарии – прекрасный Хаджи-Тархан.
Расставание было недолгим. Старые друзья по-мужски крепко обнялись, похлопали друг друга по плечу.
– Ну вот, и свиделись, – вздохнул Харун ад-Дин. – Кто знает, может в последний раз?
– Обними за меня Параскеву, – шепнул на ухо другу Михей.
Они уходили, каждый своей дорогой, ни разу не обернувшись и не посмотрев вслед друг другу. Наверно, так было проще: меньше щемило сердце, а комок, перехвативший горло, не выдавал нечаянно навернувшихся скупых слез.
Обратный путь домой казался утомительнее и длиннее. Изнуренная тяжелой битвой, возвращалась русская дружина к родным московским холмам и болотам, непроходимым соснякам да ельникам. Гнетущие думы об оставленных на поле брани погибших товарищах лежали в душах непосильным грузом, и только предвкушение скорой встречи с родными и домочадцами придавало дружинникам сил.
Ступили на рязанские земли. До московского княжества рукой подать. Помнили ратники наказ князя Дмитрия Ивановича не трогать рязанцев, а потому и в помыслах не было разгульничать на Рязанщине. Запретно, стало быть, и не надо.
Грузно, тяжело ступали ратники. Шли полем. По левую руку – река, по правую – густой осинник. Нежданно-негаданно осинник зашевелился, зашумел, а из него наперерез московитам вырвалось скопище вооруженных людей. Назвать их разбойниками не поворачивался язык – они были одеты в ратные доспехи, вооружены мечами и палицами, но это был не полк, и не рать, а скорее, чья-то дружина. На этих опасных для московитов землях им могли встретиться и рязанские, и литовские войска. Рязанцы не должны были тронуть московитов, но и Литва, невзирая на союз с Мамаем, держалась стороны Тохтамыша, и тронуть московскую рать означало испортить отношения с татарским ханом. Так или иначе, но разбираться в том, кто поднял руку на возвращавшихся с поля брани ратников, было некогда.
Схватились не на живот, а на смерть. Уставшие, обессилившие от недавней жестокой сечи московские ратники с трудом противостояли свежей, полной сил дружине. Чья-то палица едва не зацепила плечо Михея. Чудом увернулся он от тяжелого удара, краем глаза заметив занесенную над ним руку.
Бились долго. Дмитрий Московский уже не снимал княжеских одежд. Казалось, он совсем оправился от ран и теперь держался в седле уверенно и твердо. Глядя, как бьется с негаданным врагом князь, московские ратники что было мочи раздавали противнику удары. Ни один час сражались московиты с негаданными налетчиками. Ни один час кропили густой молодецкой кровушкой зеленый травяной лик матушки земли. С Божьей помощью одолели-таки нежданного супостата. Дмитрий, еще не окрепший от мучительных ран, полученных в битве с Мамаем, едва держался на ногах. Сняв с головы тяжелый боевой шлем, князь вытер со лба пот и с прищуром оглядел простор недавнего побоища.
– Княже, – Дмитрий обернулся на голос. Перед ним стоял его дружинник с татарским флагом в руках. – Прими это знамя. Оно досталось мне в честном бою.
Трофеем московский князь остался доволен. Немного остыв от жаркой сечи, смыв в реке пыль брани да кровавые подтеки от вражеских кистеней и палиц, дружина московского князя снова двинулась в путь к родной Москве.
