Тяжело дался Михею стук в дверь петрухиного дома, а когда переступил порог горницы, и вовсе оробел. Как увидела мать Петрухи Михея, так и пошатнулась. Едва до лавки дошла. Почуяло бабье сердце неладное. Отец тут же рядом ходит. В глаза Михею заглядывает, доброе услышать силится. А тот у порога с ноги на ногу переминается, слова вымолвить не в силах. Глядя исподлобья, только и смог, что протянуть на раскрытой ладони нательный Петрухин крестик.
Мать, как увидела оберег, запричитала, уронила голову на стол и забилась в беззвучных рыданиях. Отец дрожащими руками взял из рук Михея крест и, не говоря ни слова, удалился в дальний угол. Горницу наполнила скорбная тишина, приправленная безутешными причитаниями Евдокеи.
Михей в растерянности переминался с ноги на ногу. Он не в силах был вымолвить ни слова. Да и что тут было говорить? Как найти слова, способные утолить безутешное горе родителей? Душу Михея терзало щемящее чувство вины перед родителями Петрухи: не уберег, не заслонил друга от татарской руки. А что скажет он Матрене, которая все еще не ведает, что ее Петруха сложил голову на чужой земле. Изба молодухи всего через несколько дворов, но не ведут Михея ноги к дому друга.
Михей застал Матрену за ткацким станком. Под грустную, протяжную песню, что чуть слышно напевала Матрена, работа в ее руках спорилась. Холст на ткацком станке под хрупкими женскими руками выходил ровный да плотный. Завидев Михея, выросшего на пороге словно изваяние, Матрена обмерла от нехорошего предчувствия. Сердце молодухи захолодело. Все это время она лелеяла надежду увидеть суженого живым и невредимым, но сейчас захлопнувшаяся за Михеем дверь словно оглушила Матрену раскатом грома, пророчащего ей кару небесную.
Встала Матрена, сделала навстречу Михею шаг, да так и замерла как вкопанная не в силах вымолвить ни слова. Ее румянец, который когда-то так нравился Петрухе, сошел с лица Матрены в одночасье. И Михей остановился как вкопанный, не зная, как сказать молодухе о смерти мужа.
– Петруха… Он храбро сражался… – только и смог произнести.
Ни единый стон не вырвался из груди Матрены, ни единая слезинка не окропила ее нежные ланиты, но лицо ее вдруг сделалось каменным и безвольным…
Простояв в оцепенении несколько мгновений, Матрена вдруг в безутешном порыве бросилась прочь из избы. Ноги сами несли ее куда-то. Куда, она не знала и сама. Прорвавшиеся вдруг слезы, застилали глаза густой соленой влагой.
Матрена шла, не разбирая дороги, пока, наконец, не вышла к Неглинке. Здесь, на берегу реки, теплыми летними вечерами не раз мечтали они с Петрухой об их будущей жизни. Теперь все это было в прошлом и уже ничего нельзя было вернуть.
Матрена смотрела с обрыва вниз на темную и мутную воду, и виделось ей, будто из глубины речной глади улыбается ей Петруха. Теперь она осталась одна на этом свете, без родных и близких, а весть о погибели любимого отняла у нее всякую надежду на счастье. Матрена смотрела на речную гладь воды и сквозь пелену слез видела рядом со своим отражением вихрастый образ Петрухи. Подвластный речному течению, образ то распадался на мелкие чешуйки водной ряби, то, возникая вновь, улыбался, неотрывно маня к себе. Всего один шаг, и она вновь будет вместе со своим суженым. Матрену все сильнее тянуло вниз, в крепкие объятья Петрухи. Почему Господь разлучил их, за что так легко разрушил их едва зародившееся земное счастье? К чему ей эта жизнь и этот свет, если Петруха там, совсем близко, за пеленой речной глади, а их разделяет лишь незримая черта вечности.
Мгновение, и все будет кончено… Матрена сделала шаг с обрыва, но в этот миг чья-то крепкая рука тяжелой железной хваткой вцепилась в хрупкое девичье плечо, безжалостно разбив вдребезги ее отчаянную надежду вновь быть вместе с Петрухой.
Михей едва удержал чуть не бросившуюся с обрыва Матрену.
– Ты что удумала? – с грубой мужицкой силой оттащил он девицу от края обрыва. Матрена не сопротивлялась. Она лишь вскинула на Михея безвольный остекленелый взгляд, обмякла и, приникнув к его груди, разразилась громкими безутешными рыданиями.
Долго сидели они на берегу Неглинки, доверяя реке и горькие слезы, и тяжкие думы. Михей рассказал Матрене, как храбро бились они с Петрухой против татар, как тот не давал ему спать в последнюю перед сражением ночь и как он, Михей, похоронил друга вместе с другими погибшими воинами на чужой земле.
Слышала ли его Матрена? Словно окаменевшая, она находилась сейчас в какой-то вязкой реальности. Мысли в ее голове путались, нелепо цепляясь одна за другую, приводя Матрену в отчаяние, – как ей жить дальше. Ее жизнь опять раскололась на «до» и «после». Ее короткое бабье счастье безнадежно оборвалось. Ее суженый лежал во сырой земле. Она осталась на этом свете одна-одинешенька, никем не любимая, никому не нужная…
