Как и пообещал Джаркас, Мамаю прислуживали несколько человек, которые, исправно неся службу, не докучали ему своим присутствием. Раз в несколько дней кто-нибудь из прислуги выбирался на арбе на городской рынок, оттуда привозил снедь, необходимые товары и последние новости, а потому Мамай был в курсе всего, что происходило в Кераме. Однако его очень огорчало, что за все это время Джаркас не дал о себе знать ни единым словом. Он не посылал к Мамаю гонцов равно как не передавал и писем.
Мамай, осознавая незавидность своего положения, вынужден был смириться и с полной его отверженностью людьми и миром. Дни его текли теперь монотонно и тоскливо, но постепенно он привыкал к одиночеству, находя утешение лишь в еде и охоте. Подстреленную дичь он приносил на кухню и тут же заставлял прислугу ее готовить.
Вот и на этот раз, плотно подкрепившись на сон грядущий жареной олениной, беклярибек отправился в опочивальню. Любивший плотно поесть, сейчас Мамай корил себя в неумеренности. Только что приготовленная оленина неприятным грузом давила нутро. Прокрутившись с боку на бок полночи, списав все на переедание, Мамай все же уснул тяжелым неспокойным сном.
Наутро, проспав дольше обычного, Мамай спустился к столу, где его уже ждал горячий утренний чай. Этот напиток высоко ценился на рынках Кирама и был непомерно дорог. Несмотря на это, Мамай не мог отказать себе в удовольствии пить его каждое утро. Однако сегодня он поймал себя на мысли, что чаепитие не доставляет ему наслаждения, к тому же он был совсем не голоден.
Не придавая значения отсутствию аппетита, Мамай отправился на прогулку. Размеренность его теперешней жизни открыла в нем новые пристрастия. Он мог подолгу бродить по окрестностям ущелья, упиваться местными красотами, вслушиваться в голоса птиц. Он взбирался по крутым уступам гор и сверху любовался подножием скалы, приютившей возле себя его жилище.
Почему-то сегодня каждый шаг давался Мамаю с трудом. Несмотря на осеннюю промозглость, его бросало в пот, и он то и дело вытирал с лица крупную испарину. Перед глазами плыли темные круги. У Мамая стучало в висках, а наслаждаться чистотой горного воздуха мешал непонятно откуда взявшийся привкус крови. Он коснулся платком носа. К его удивлению, на белоснежном шелке платка остался густой кровавый след.
Беклярибек вернулся домой и лег в постель. Кровотечение прекратилось лишь к полудню. Ослабев от потери крови, беклярибек отяжелел. Лицо его осунулось, глаза ввалились, кожа сделалась землисто-серого цвета. Несмотря на это, беклярибеку показалось, что тяжесть в желудке прошла, и он попросил слугу, чтобы тот принес ему поесть. Но вскоре Мамаю вновь сделалось плохо. Когда слуга вернулся с подносом еды в покои своего господина, он нашел его в беспамятстве. Мамай лежал, разметав руки, в груде подушек и одеял, а на лбу у него выступил кровавый пот.
Несколько дней Мамай метался в бреду. Он то приходил в себя, то вновь забывался в тяжелом обмороке. Его мучили кошмарные видения. В агонии он то звал кого-то, то стонал, то силился встать. Странный недуг, похожий на действие какого-то коварного зелья, овладевал им все сильнее. Наконец силы совсем покинули бывшего эмира эмиров. Не приходя в себя, в полном отлучении от мира, безвластный и покинутый всеми, Мамай испустил дух.
С победой Тохтамыша над Мамаем все в Хаджи-Тархане только и говорили, что о новом хане. Параскева, хоть и отдала этой земле уже много лет жизни, все же была далека от державных дел. Ее мало волновали жизненные перипетии власть имущих. Она жила в своем маленьком мирке и довольствовалась лишь тем, чтобы ее сын, живой и здоровый, находился с ней рядом.
Между тем эмир Харун ад-Дин, как и многие его соплеменники, вставшие под знамя хана Тохтамыша, предчувствовал в своем Отечестве большие перемены. Двадцать лет номинального правления беклярибека поселили в Улуг Улусе лишь великие распри, братоубийственную войну и хаос. Некогда могущественный Улус Джучи пребывал в упадке. Чингисид Тохтамыш, изгнав Мамая, занял достойное место на троне, и теперь от него ждали разумного правления, которое смогло бы вернуть государству былое величие. В его владении были оба Сарая, Сарайчик и все улусные земли, простершиеся на много фарсахов окрест восточнее Итиля. Во владении новоутвержденного хана находились огромные территории. Это вселяло надежду. К тому же за Тохтамышем стоял железный Хромец – Тимур из Самарканда.
Надежное покровительство, крепнущее могущество нового хана день ото дня полнило ряды его сторонников. Харун ад-Дин был в числе первых, кто присягнул Тохтамышу. Под его знаменем он участвовал и в разгроме Мамая, и во взятии обоих Сараев, и в приступах других городов. Порядком утомленный от походов, он искал умиротворения. Вечерами, после захода солнца Харун ад-Дин приходил к Параскеве. В беседах с матерью, далеких от политики и дворцовых дел, эмир находил покой душе.
