Масло в светильнике почти совсем выгорело, оставляя огню слабую возможность едва теплиться на фитиле. Увлеченные беседой, мать и сын не замечали сгустившегося полумрака и пляшущих на стенах теней, порожденных обеспокоенным скорой кончиной пламенем светильника.
Несмотря на то что Великий Улус стоял на пороге нового дня и все в нем пребывало в предвкушении долгожданных перемен, мысли Харитона и Параскевы были далеки от этих мест. Оба они пребывали сейчас в далеком, но таком родном для них Загородье.
– Почему, матушка, ты не рассказала мне о том, что Михей и Петруха ночевали в нашем доме? – с укоризненным сожалением вздохнул Харитон.
Параскева вскинула на сына глаза. С тех пор прошло много лет, но и сейчас она никак не могла подумать, что сын будет корить ее за это. В тот момент ей казалось, что она поступала правильно и что только так могла уберечь сына от вражды с друзьями детства. Теперь Харитон сожалел, что не увиделся тогда с ними. Он до сих пор хранил засушенного жука-носорога и волчий клык, подаренные ему пятилетним Михеем перед отъездом в Татарию. И все же Михей был жив, а вот Петруха остался на поле брани навсегда. И хотя между старыми друзьями была теперь пропасть лет, расстояний и сословий, их связывали далекие годы босоногого детства.
– Сколько лет уже прошло, а мне все снится по ночам Загородье, наша изба… – признался матери Харитон. Он взял морщинистую, с набухшими венами длань Параскевы и поднес к щеке. – Как бы мне хотелось хоть на мгновение оказаться в тех местах вновь!
Эмир поднял на мать взор. В уголках ее глаз блестели капельки нечаянных слез. Она никогда не говорила Харитону о том, как сильно тосковала по родной земле, как во снах много ночей подряд пешком уходила из татар к себе на Москву, но она и в мыслях не держала, что ее сына также манил на родину голос предков.
– Может, съездим с тобой на Русь, Харитоша, – робко, едва слышно произнесла Параскева, – может, с оказией какой, может, так, – она посмотрела на сына скорее безнадежно, чем просяще, – я уже стара, помру, так и не попрощаюсь с родиной…
– Не сейчас, матушка, не сейчас, – возвращался к действительности Харун ад-Дин, – да и зима на носу. Куда в зиму-то?…
Параскева и сама понимала – долог путь до Москвы, нелегок, а Харитон обременен многими и, по всей видимости, неотложными поручениями нового хана. Да и разговоры эти для сына лишь елей на сердце, а ей воспоминания о Руси сильнее адских мук душу терзают, – и не добраться, не дойти, не узнать, что делается на Москве.
С тех пор, как Тохтамыш перебрался в низовья Итиля, здесь воцарилось долгожданное спокойствие. Эмиры соседних земель больше не совершали грабительских набегов на степные просторы Нахр ас-Сакалиба [54], опасаясь прослыть мятежниками против власти верховного хана. Но именно это и настораживало нового правителя Улуг Улуса. Раньше эмиры правого и левого крыла могли хозяйничать здесь безнаказанно. Теперь же разгульные грабежи могли дорого обойтись их зачинщикам. Тохтамыш понимал, что, воцарившись в Сарае, он оказался у пропасти, которая все больше разделяла его с прежними поборниками. Сейчас Тохтамыш должен был решать: вернуться ли ему на родные земли Чагатайского Улуса, жить в Сыгнаке, имея здесь, в Сарае, своего наместника, либо навсегда связать себя с низовьями Итиля и опираться только на местных эмиров. Как бы то ни было, пока Тохтамыш доверился воле Всевышнего и решил никуда не удаляться из Хаджи-Тархана.
Под сводами залитого дневным светом дворца, совсем недавно построенного в городе для нового хана, господствовала тишина. Привратники, охранявшие многочисленные залы царских покоев, неподвижно застыли около доверенных им апартаментов. Обилие холлов, коридоров и дверей вводило в заблуждение каждого, кто попадал сюда впервые. И никто не мог с достоверностью сказать, в какой из зал пребывал правитель.
А между тем Тохтамыш находился в окружении своих верных советников. Уроженцы правого и левого крыла, они были рядом с Тохтамышем еще с тех пор, когда тот жил в Сыгнаке. Это были испытанные временем друзья, соратники и мудрецы. Волей-неволей молодой хан вынужден был прислушиваться к ним.
– Амир Тимур относится к тебе, мой повелитель, как к сыну, – наставлял молодого хана Ак-Буга, – твои власть и могущество стали возможными только благодаря счастливому расположению, и ныне все улусы Джучи вошли в круг власти и господства. Поэтому и обязанность твоя состоит в том, чтобы, запечатлев в душу это обстоятельство, ты всегда старался служить его величеству Тимуру достойными услугами, не оставляя без внимания ни одной мелочи без обязательных условий признательности и соблюдения прав, ибо во всяком случае благодарность за благодеяния непременно служит к большому возвышению и расширению государства [55].
