Харун ад-Дин вздохнул. Несмотря на важность дел в Хаджи-Тархане и непорядочные действия Москвы, разговор об этом русском княжестве растревожил сердце эмира. После встречи с Михеем на поле брани, Харун ад-Дином все чаще овладевало непонятное чувство, которое неудержимой силой настойчиво влекло его в Загородье. Харун ад-Дину хотелось хоть краем глаза посмотреть на их с Параскевой старую избу (может, всё-таки не сгорела она?), посидеть бок о бок с Михеем, взглянуть на Евдокею и Поликарпа. Его, татарского эмира, у которого были и положение в обществе, и богатство, и власть, влекло в убогую и захолустную Москву, затерянную где-то в холодных северных лесах среди холмов и топей, туда, где прошло его короткое детство, туда, где осталась часть его самого. Он только теперь понял, как разодрана была на части его душа, не в силах объединить в себе две, одинаково дорогих ему родины.
– А что, Марпата, поедешь со мной на Русь? – будто невзначай спросил эмир, но поймав удивленный взгляд, успокоил подданного. – Нет, не сейчас. Я думаю, по весне… Матушка просила… Да и я не был там с тех пор, как меня увез отец.
Марпата кивнул. Сейчас эмир разговаривал с ним не как господин, а как друг, и Марпата понимал, что творилось на сердце у этого человека, ведь и сам он не был на родине с тех пор, как ушел из Тибета с большим торговым караваном.
Стародевичий монастырь прочно прижился и пустил крепкие корни на Остожье. Уже не первый десяток лет служил он пристанищем Христовым невестам. Некогда эти живописные земли принадлежали хану Узбеку, а тот царской милостью пожертвовал их Святителю Петру. С тех пор это обширное урочище так и осталось во владении московских митрополитов. Как и прежде, здешний горизонт закрывали густые непроходимые леса, а большую часть монастырских просторов занимали широкие сенокосные луга. Оберегая себя от возможных нападений врагов, эта божья обитель разместилась неподалеку от стен Московского Кремля. Жить рядом с покоями великого князя было куда спокойнее, чем где-то на отшибе, в лесной глуши. К тому же с одной стороны обители текла речка Остоженка, а другой ее бок мыла Москва-река.
Сегодня в монастыре царило заметное оживление. Игуменья Иулиания на ногах еще до рассвета. Сама в делах пребывала и насельницам без послушания сидеть не давала. Зачатие праведной Анны для обители день особенный. Маленькая деревянная церковка, выстроенная еще преподобным Алексием, была названа в честь сего светлого праздника. Оттого и весь монастырь прозвали Зачатьевским.
Черница Амонафа не первый час читала акафист Богородице. Горящие свечи отбрасывали на образа чуть дрожащие тени. Монотонный шепот насельницы, растворяясь в полумраке, расплывался по всему пространству церковки.
Амонафа пришла в обитель около двух лет назад. Игуменья Иулиания и матушка Евпраксия окружили ее материнским теплом и заботой. О причинах, что привели прихожанку в обитель, не спрашивали. Так и прижилась она среди насельниц, сначала послушницей, а потом и монастырский постриг приняла. Минувшей осенью умерла в старом имени мирянка Матрена, а возродилась – монахиня Амонафа. Спрятала под облаченьем монашеским свою прежнюю жизнь: и горести, и радости, и потери… Да только как вычеркнуть из судьбы все, что было? Как стереть из памяти жизнь в Костроме и бабку Аграфену? Как вытравить из сердца Петруху?… Она должна… Она должна быть сильной.
Деревянная дверь натужно скрипнула, впустив в пространство церкви декабрьскую стужу и матушку Евпраксию. Амонафа прервала молитву и обернулась.
– Давай сменю тебя, Амонафушка, – мягко обратилась к чернице монахиня.
Амонафа не возражала и уступила монахине место за налоем. Ее уже заждались насельницы. К дневной праздничной трапезе нужно было приготовить угощение, и сделать это надлежало согласно строгому монастырскому уставу.
Матушка Евпраксия взглянула на черницу с материнской заботой. Преклонные годы наделили ее умудренной прозорливостью, позволяя видеть молодых насельниц насквозь. Не ускользнула от монахини и душевная тоска Амонафы.
– Ты все грустишь, – вздохнула Евпраксия, – вычеркни из сердца все, что было, смирись, и Господь пошлет тебе облегчение. Ты ведь теперь его Невеста… А иначе никак нельзя…
– Матушка Евпраксия, – подняла на монахиню взор черница, – а ты здесь от душевной тоски, или по велению сердца?
– По зову души, милая, а потому хочу, чтобы и ты поняла: крест Христов тяжел, но нести его надобно с радостью. И многие в обители это принимают. И ты, как вылечишь раны свои душевные, тоже это поймешь…
Амонафа не смела спорить с Евпраксией. Ее и матушку Иулианию в обители почитали за доброту и справедливость. К тому же они были родными сестрами покойного митрополита Алексия.
Выслушав наставления Евпраксии, Амонафа тяжело вздохнула и вышла. Сейчас ей хотелось закрыться в своей келье и разразиться рыданиями, но черница не могла позволить себе такой слабости, а потому смиренно отправилась на кухню помогать сестрам готовить еду, которая в этот день Рождественского поста должна была состоять лишь из хлеба, овощей и фруктов.
