Дни Зачатьевской обители протекали размеренно и монотонно. В молитвах и послушаниях, которые щедро раздавали игуменья Иулиания и матушка Евпраксия, насельницы находили покой душе. Живя в уединении от мира, обитательницы монастыря не интересовались тем, что происходило за его стенами. Московская жизнь, как и жизнь других княжеств, была для них столь же чужда, сколь неприемлема и мирская суета.
Обильные декабрьские снегопады занесли дороги так, что впряженные в сани лошади с трудом преодолевали путь. Тверь, утопая в снегу, замерзала от лютых морозов. Бедняцкие избы замело по самые крыши. Искрясь на солнце, белоснежная кипень снежного покрывала почти скрыла от людского взора боярские и княжеские терема.
Великий князь Тверской Михаил Александрович, кутаясь в соболиную шубу, напряженно мерил шагами пространство покоев. Сегодня поутру он получил от владимирского и нижегородского князей долгожданные послания, и теперь, коротая время в ожидании сына, еще и еще раз перечитывал свитки. Чем больше Михаил Тверской размышлял над тем, что творилось сейчас на Руси, тем увереннее убеждался в правильности своего решения.
От дыхания холодного вольного воздуха, ворвавшегося сквозь проем отворившейся входной двери, пламя свечи задрожало, забеспокоилось, откидывая на деревянные стены терема пляшущие тени. Неся за собой морозный воздух, весь запорошенный снегом, в горницу ввалился князь Александр Михайлович.
– Заждался уж тебя. Что так долго? – укорил Михаил Тверской сына.
– Да сам знаешь, какая нынче зима, отец. Дороги – не проберешься. Почто звал?
– Ответы я получил от владимирского и нижегородского князей. Они согласны принять нашу сторону, – подал сыну свитки Михаил Тверской.
Уже давно великий князь Тверской Михаил Александрович послал гонцов во Владимир, Нижний Новгород и Суздаль с предложением к соседям объединиться против Москвы, однако снежные заносы да лютые холода мешали посыльным вовремя добираться до князей, оставляя их в томительной неизвестности. Теперь ожидания тверского князя были вознаграждены. Он смело мог рассчитывать и на новгородцев, и на владимирцев. Вот только из Суздаля все еще не было вестей.
– Что-то Дмитрий Константинович Суздальский молчит, – сокрушался сыну Михаил Александрович. – Неужто ошибся я в нем, неужто он примет сторону Дмитрия Московского?
– Не сетуй на него, отец, – возразил Александр, – всем известно: болен суздальский князь, но я думаю, что на него все же можно рассчитывать.
Михаил Тверской вздохнул. Он и сам разделял мнение сына, но все же неизвестность тяготила душу. Несмотря на это, он чувствовал, что его затея против московского соседа почти удалась. На стороне Твери уже были Нижний Новгород и Владимир. В Суздале тверской князь почти не сомневался, а там, глядишь, и Олег Рязанский примет нужную сторону. Так что вместе они становились силой, осознав которую, можно было и на поклон к татарскому хану идти. А уж Тохтамыш сможет найти управу на неправедность Москвы.
Ночью Параскева спала плохо: то ворочалась с боку на бок, то вдруг забывалась коротким беспокойным сном. То снилось ей тихое далекое Загородье, то всплывал образ Харитона. Он грезился ей маленьким босоногим сорванцом, беспечно бегающим по ухабистым московским улицам. Сейчас это был статный, полный достоинства татарский эмир, но для престарелой женщины, которой не довелось вдоволь насладиться радостью материнства, он всегда оставался ребенком. Неся на себе бремя государственных забот, Харун ад-Дин редко бывал дома. От этого женщине казалось, что служба у нового хана была для ее сына непомерно тяжела.
Нескончаемая ночь только усиливала переживания Параскевы. Ворочаясь в постели, потеряв всякую надежду на сон, она то и дело вздыхала. Несмотря на то, что уже много лет Параскева жила вместе с сыном, она чувствовала себя одинокой. Как и любая женщина, она нуждалась в том, чтобы ее выслушали. Ей хотелось поделиться своими опасениями с кем-то близким, способным ее понять. Здесь, в Татарии, она могла доверить свою душу только Айгуль. Их связывали многие годы дружбы, и, несмотря на небольшую разницу в возрасте, эта молодая женщина умела понять и развеять надуманные страхи своей русской подруги.
Как только светило взошло над окоемом, Параскева отправилась к дому Марпаты. Утреннее солнце, задевая лучами мозаичные купола дворцов и минаретов, отбрасывало на выложенную плиткой уличную дорогу длинные серые тени. Параскева, давным-давно оторвавшаяся от тихой московской жизни, так и не смогла привыкнуть к большому и шумному Хаджи-Тархану. Величественные, украшенные текстами из Корана стены каменных дворцов, их мозаичные купола, фонтаны на площадях и даже пение муэдзинов на минаретах мечетей тяготило ее. Она никак не могла свыкнуться с жизнью большого города, с его суетой и его многочисленным торговым людом, съезжавшимся сюда со всего света.
