Евдокея извлекла из печи увесистый горнец [56]. Разопревшая каша, попыхивая на столе густым горячим паром, заполнила избу манящим ароматом крестьянской снеди. Пока женщина раскладывала по мискам аппетитное варево, Михей терпеливо ждал своей очереди. Он видел, как сдала последнее время мать, как тяжело ей давались домашние хлопоты. Заметно постарел и Поликарп. Он все реже слезал с печи и непрестанно что-то бубнил себе под нос. Вот и сейчас, недовольный нерасторопностью жены, теребя в руках деревянную ложку, Поликарп что-то бормотал в ожидании причитающейся ему порции. Не обращая внимания на ворчание мужа, устроившись вместе с домочадцами на длинной тесаной лавке, Евдокея вздохнула:
– Стара я стала, сынок. Тяжело по дому одной управляться. Ты хоть бы хозяйку в дом привел, – с укором посмотрела на сына мать, – перед людьми совестно. Чего бобылем-то по земле ходишь? Да и внуков нам с отцом охота понянчить.
Михей знал, как кручинились родители о его холостяцком житье-бытье, но не поддавался ни на родительские наставления, ни на их уговоры. Видно, за тот срок, что провел он в ушкуйниках, душа его зачерствела для женской ласки.
– Не кори, матушка, меня и не гневайся, – Михей зачерпнул ложкой горячую кашу, – ты стара, да и я уж не молод. Молодицу-то брать – не по годам, а вдовицу какую – не хочу.
Поликарп в поддержку жены что-то было возразил сыну, но его старческое брюзжание заглушил вдруг раздавшийся на улице гулкий и тревожный звон соборного колокола.
Евдокея вздрогнула и с опаской посмотрела на сына. Михей хотел было успокоить мать, но в призывные звуки одинокого кампана один за другим стали вливаться голоса других колоколов. И уже вскоре вся Москва и ее окрестности были охвачены леденящим жилы набатом.
По указу матушки Евпраксии черница Амонафа тоже отправилась на колокольню и сейчас что было сил звонила в увесистый кампан. При этом сердце монахини от ужаса готово было выпрыгнуть из груди. Только что в обители узнали страшную весть: на Русь с огромным войском пришел хан Тохтамыш, и сейчас он стоял на подступах к Москве.
А в это время Дмитрий Московский в нервном напряжении мерил шагами пространство кремлевских палат. К себе на совет князь пригласил лишь Владимира Серпуховского.
– Нельзя терять ни мгновения, – наставлял московский князь своего главного полководца. – Тохтамыш уже у Коломны. Его рать сильна и бесчисленна. Мне нечем ответить татарскому хану. Битва с Мамаем отняла у нас слишком много сил. У меня почти не осталось людей. Но собрать ополчение необходимо. И сделать это нужно в короткий срок, – Дмитрий старался держать себя в руках, но дрогнувший голос выдал волнение московского князя. – Вот что, Владимир Андреевич, – обратился он к полководцу, – срочно, не мешкая, отправляйся в Волоколамск и собери там рать. А я поеду в Переславль.
– Княже, Тохтамыш уже в Коломне. Не успеть нам, а оставлять Москву в трудную годину без правителя негоже!
– Делай, что говорят! – возвысил голос на полководца Дмитрий. – Кремль нынче, чай, не деревянный, а каменный. Эти стены любую осаду выдержат.
Заслышав глухой, разлившийся по всей московской округе набат, Евдокея тут же забыла об упреках, которыми только что осыпала Михея. Перестал ворчать и Поликарп.
Ничего не понимая, все трое поспешили на улицу. В клубах дорожной пыли мимо Михея пронеслись два всадника. Непрестанно звонили колокола. Слышались людские крики. Волнение охватило и Загородье.
– Что происходит? – крикнул бегущему мимо недорослю Михей.
– Татары в Коломне… Движутся к Москве! – бросил тот на бегу.
Михей с Поликарпом с ужасом переглянулись. Евдокея запричитала.
– Быстро собирайтесь, – скомандовал родителям Михей, – бежим в кремль. Там надежнее.
Не одному Михею пришло в голову укрыться от непрошеных гостей за высокими крепостными стенами Москвы. Пока собирали необходимые пожитки, к воротам кремля со всех окрестностей потянулись длинные вереницы напуганных страшной вестью людей.
Поднялся переполох и в Зачатьевской обители. Как ни старались игуменья Иулиания с матушкой Евпраксией усовестить насельниц в маловерии, уповая на божью волю, страх перед татарами оказался куда сильнее.
Монахиня Амонафа ног под собой не чуяла. Не помня, как спустилась с колокольни, заперлась было в келье – хотела предаться молитве перед образом Богородицы. Однако до ее слуха донеслись тревожные голоса сестер. Монастырь охватила паника. Насельницы, причитая, в страхе собирали свой нехитрый скарб. Не зная, что делать и как поступить, черница Амонафа схватила дрожащими руками со стола образок Спасителя и бросилась прочь из кельи. Охваченные всеобщим ужасом, обитательницы монастыря бежали к монастырским воротам.
– Стой! – вдруг услышала почти рядом с собой Амонафа. В проеме монастырских ворот, широко раскинув руки, бок о бок друг к другу, преграждая дорогу обезумевшим насельницам, стояли игуменья Иулиания и матушка Евпраксия.
Авторитет наставниц заставил монахинь остановиться.
