Сквозь кованую дубовую дверь просачивался едкий запах гари.
– Москва горит, – вздохнула матушка Иулиания и осенила себя крестом.
Полумрак подземелья, куда вновь привела свою паству игуменья, тяжелым грузом лег на души насельниц Зачатьевской обители. Как только московиты решили открыть татарам ворота, Иулиания приказала монахиням следовать за ней. Она не доверяла татарам и оказалась права. Сейчас никто из обитательниц Зачатьевского монастыря не знал о кровавой резне, но чувствуя запах пожарища, понимали – Москва сдалась, и теперь татары нещадно палили ее огнем. Услышав, что кто-то из сестер тихонько всхлипнул, Амонафа погрузилась в молитву.
Длинный неуклюжий обоз неспешно двигался в направлении Самарканда. Тяжелогруженые арбы, натужно скрипя колесами, с усилием преодолевали последние лиги [60] пути. Долгая дорога из Герата в столицу Мавераннахра изрядно утомила Насира. Ему давно наскучило созерцать проплывающие мимо окрестности, а потому он устроился поудобнее на мягком войлочном лежаке и предался воспоминаниям.
Память уводила Насира в дорогой его сердцу Кеш, в те далекие детские годы, когда вместе с Тимуром они мечтали о походах и завоеваниях. Как много воды утекло с тех пор! Насир вспомнил их детские игры и почти серьезные присяги, которые наивно приносили они, кешские мальчишки, своему юному вожаку. Минуло столько лет, но они по-прежнему вместе, и также их связывает клятва верности своему повелителю.
Сейчас, глядя в войлочный потолок арбы, Насир удивлялся той детской прозорливости Тимура, с которой тот еще многие годы назад предрекал себе славу покорителя мира. В пору своей далекой юности, впрочем, как и сейчас, Насир готов был идти за Тимуром и в огонь, и в воду. Почему-то сейчас ему вспомнился один из далеких дней, когда он, пожалуй, единственный раз, не повиновался воле своего господина и не отправился по его зову вместе с Абдуллой, Каримом и Шарафом в их заветное ущелье. Тогда он случайно увидел у одного вельможи золотистого орла. Только он, Насир, помнит, каких усилий стоило ему заполучить заветную птицу, чтобы преподнести ее в дар Тимуру. Тимур был покорен подарком и запомнил поступок Насира на всю жизнь. С тех пор их отношения стали крепче. Но время все расставило на свои места. Теперь перед повзрослевшим барласом содрогался мир, а он, Насир, по-прежнему служил своему повелителю.
Сейчас Насир вез из Герата караван лазурной плитки для отделки тротуаров и дворцов Самарканда. Несколько арб были до отказа загружены драгоценными камнями, серебром и золотом. Вместе с караваном в Самарканд следовали мастера и ремесленники, каменщики и ювелиры.
Два года назад Тимур захватил Герат почти без сопротивления. В ту пору этим персидским городом владел Гияс ад-Дин Пир Али из династии Куртов, – человек доброго и благосклонного нрава, мягкосердный, но храбрый. Тогда Герат имел неприступную цитадель, надежно укрепленную высокими и прочными крепостными стенами. Насир помнил те дни – в том походе он был вместе со своим повелителем.
Хитрость не раз помогала Великому Барласу, не подвела его и тогда. Тимур посулил жителям Герата, что оставит им жизнь и подарит неприкосновенность, если они не встанут на защиту города и не покинут своих жилищ. Все попытки Гияс ад-Дина вразумить гератцев и дать отпор завоевателю были напрасны. Тогда Тимур взял Герат без особых усилий, а потом обложил его жителей непосильной данью, отправив знатных имамов и улемов в Кеш.
С тех пор, как Тимур поселился в Самарканде, этот город стал ему ближе и дороже родного Кеша. Он свозил в столицу Мавераннахра сокровища и богатства со всего мира. Он сделал этот город столь богатым, что даже жители забыли его прежнее название – Симескинт. Теперь сокровища Герата предназначались для столицы Мавераннахра.
Понемногу раздумья отвлекли Насира от монотонности пути и помогли скоротать время. За решетчатым оконцем арбы зеленели сады и виноградники, которые растянулись вдоль дороги на несколько лиг, вплоть до самых крепостных стен Самарканда.
Постепенно в зелень плодовых деревьев и спелых гроздей винограда стали вплетаться городские кварталы с жилищами ремесленников и торговцев, появились и утопающие в листве улицы и площади, с их оживленной людской толпой и многоязыким говором. Запахло свежеиспеченным хлебом и дынями.
Насир любил самаркандские дыни – сладкие и ароматные. В здешних селениях дынь было столько, что жители их сушили, складывали в мешки и хранили годами.
